Я сжала челюсть еще до того, как Никита подсел ко мне. Такая у меня привычка: стискивать зубы, когда заранее понимаю, что впереди будет что-то неприятное. С годами, кажется, я уже и расслаблять их толком разучилась.
Рита вышла за Никиту совсем молоденькой.
Он тогда работал прорабом на стройках в одном промышленном городе, приходил к нам прямо с объекта: пиджак поверх запыленной футболки, руки загорелые почти до черноты, в мелких белых шрамах от арматуры. Садился за мамин стол, откидывался на спинку стула и ждал, пока Рита подаст ему еду. А она подавала. Маленькая, круглолицая, счастливая.
Мне он с самого начала казался каким-то неправильным. Высокий, костистый, с темными волосами, в которых рано появились седые нити. Из тех мужчин, которые входят в комнату — и будто занимают ее всю. Рита рядом с ним становилась тише, меньше, незаметнее.
Я возле них ощущала себя лишним предметом мебели: длинная, нескладная, в вечной водолазке. В дверях по привычке пригибалась, хотя притолоку давно уже не задевала. Черные волосы заправляла за уши и забывала о них до самого вечера. В школе, где я работала завхозом, от меня ждали порядка, а не красоты, поэтому я никогда особенно не наряжалась.
По праздникам мы собирались у мамы. Я приносила нарезку, Рита пекла пирог, мама доставала из серванта хрустальные вазочки. Никита садился во главе стола, а я — с краю, поближе к кухне. Так сложилось за годы, и никому даже в голову не приходило, что может быть иначе.
А потом Никита посмотрел на меня совсем не так, как раньше.
Это случилось на семейном застолье в конце июня. Стол накрыли в большой комнате: скатерть в мелкий цветочек, фарфоровые тарелки, Ритин пирог на блюде посередине. После чая гости разошлись кто куда: мама с тетей Зиной мыли посуду на кухне, Рита выбежала в магазин за забытым мороженым.
Мы с Никитой остались за столом вдвоем. Он пересел ближе, подвинул стул и сказал:
— Катя, а ты в последнее время хорошо выглядишь. Похудела?
Я не худела. Я всегда была почти одинаковой — длинной и плоской. Но Никита рассматривал меня с каким-то ленивым интересом, и от этого становилось не по себе.
— Вот Рита могла бы у тебя поучиться, — добавил он.
И положил ладонь мне на плечо.
Рука была тяжелая, горячая, загорелая. И он не спешил ее убирать.
Я резко дернула плечом. Никита убрал руку и усмехнулся.
А что мне было делать? Идти жаловаться маме, что зять положил ладонь мне на плечо? Смешно. Глупо. Неловко.
Рита вернулась с мороженым, и вечер покатился дальше. Никита шутил, мама смеялась, тетя Зина рассказывала про давление. Всё было как обычно. Только в прихожей, когда я одевалась, Никита подал мне пальто и снова задержал пальцы у меня на плече.
Я отступила и, глядя ему прямо в лицо, сказала:
— Руки убери. Пожалуйста.
— Ох, какие мы серьезные. Уже и пальто подать нельзя.
Из комнаты крикнула Рита:
— Катя, контейнер не забудь!
Никита отошел. Я взяла контейнер и вышла.
Дома, стоя у раковины и отмывая пластик от салата, я ответила на мамин звонок.
— Катя, — сказала мама вроде бы между делом, — а Никита-то к тебе внимательный стал. Рита, кажется, заметила.
Я ответила, что мама всё выдумывает, и положила трубку. Потом долго терла губкой контейнер и уговаривала себя: показалось. Просто бесцеремонный мужчина, прораб, привык командовать и не чувствует границ. Ничего особенного.
Через несколько дней пришло первое сообщение. Никита написал в мессенджер:
— Кать, помоги выбрать подарок Ритке на годовщину. Ты ее лучше знаешь.
Просьба как просьба. Я отправила ссылку на шарф, который Рита давно хотела.
Но на следующий день Никита написал снова:
— Купил. Спасибо. А тебе кто подарки дарит?
Я не ответила.
Вечером пришло еще одно сообщение:
— Обиделась? Просто спросил. Одной ведь скучно.
Я написала коротко:
— Никита, не надо.
Он прислал смайлик и замолчал.
На несколько дней.
А потом пришла фотография. Никита на даче, в одних шортах, руки уперты в перила крыльца, мышцы напряжены, улыбка во все лицо. Подпись: «Строю баню. Скучаю».
Меня передернуло. Но прежде чем удалить, я сохранила скриншот.
Потом написала:
— Прекрати. Ты муж моей сестры.
Ответ пришел почти сразу:
— Ой, да ладно. Мы же родня. Чего ты.
Вот это «мы же родня» покоробило меня сильнее всего. Он считал родство пропуском. Раз мы сидим за одним столом по праздникам, значит, можно больше, чем другим. И главное — он был уверен, что я промолчу. Потому что сестра. Потому что семья. Потому что так всем удобнее.
В те дни на работе я разбирала заявки на ремонт спортзала, считала сметы на линолеум, ругалась с поставщиком из-за задержки парт. А вечером задержалась в учительской и разговорилась с Людмилой из канцелярии.
У знакомой Людмилы муж сестры тоже когда-то начал «оказывать внимание». Та промолчала, не хотела рушить семью. А потом выяснилось, что он уже добрался и до племянницы.
— Она потом себя простить не могла, — Людмила покачала головой. — Говорит: надо было сразу сказать, а я побоялась.
Я слушала ее и ловила себя на мысли: ведь я тоже молчу. Тоже «ради сестры». И чем это может закончиться?
В тот вечер я заблокировала Никиту в мессенджере. Но перед этим сделала скриншоты всех его сообщений и сохранила в отдельную папку. Зачем — тогда я еще и сама до конца не понимала.
В августе Рита позвонила и позвала меня на дачу: помидоры пошли, надо закатывать, одной не управиться. Я хотела отказаться, придумать какую-нибудь причину — аврал на работе, мигрень, срочные дела. Но Рита настаивала, а у меня не хватило духу сказать нет.
Дача у них была старая, доставшаяся от родителей Никиты: дощатый домик с покосившимся крыльцом и верандой. Рита возилась у плиты, стерилизовала банки. Я резала помидоры за столом, собрав черные гладкие волосы в хвост, чтобы не лезли в томатную мякоть. Никита где-то ходил по участку и стучал молотком.
Потом Рита вспомнила, что обещала зайти к соседке за банками, и ушла.
Я стояла у стола с ножом в руке и ждала.
Знала, что он придет.
Никита зашел через минуту. Встал за моей спиной почти вплотную. Его ладони легли мне на плечи.
— Катя, ну хватит дуться. Я же ничего плохого не делаю.
Я резко стряхнула его руки.
— Уйди.
Он не ушел.
Наклонился и ткнулся губами мне в шею, туда, где заканчивался ворот водолазки. Я развернулась, уперлась ладонями ему в грудь и оттолкнула. Никита отступил на шаг.
— Ты что? — я сжала кулаки, чтобы руки не тряслись.
Никита поднял ладони.
— Спокойно. Не кипятись.
Он помолчал и добавил:
— Ты ведь не скажешь Ритке, правда? Ради нее промолчишь. Я тебя знаю, Катерина. Ты правильная. Ты сестру жалеешь.
И вышел во двор.
Рита вернулась скоро, с банками в авоське.
— Всё нормально? — спросила она, глянув на меня.
Никита выглянул из-за угла дома:
— Рецепт обсуждали. Катя говорит — чеснок, а я считаю — хрен.
Рита засмеялась.
А я смотрела, как легко он врет жене. Без запинки. Весело, буднично, глядя прямо в глаза. Так врут только те, у кого за плечами большая практика. Сколько раз он уже врал ей раньше — вот так же, спокойно и уверенно?
В электричке по дороге домой я прижимала к себе сумку с банкой маринованных помидоров и думала. Уже не о том, говорить или молчать.
Я думала о его словах:
— Ты не скажешь Ритке. Ради нее промолчишь.
Он считал мое молчание своей страховкой.
И пока я молчала — он был прав.
Мамин день рождения выпал как раз через месяц, в конце сентября. Стол накрыли в большой комнате: свежая скатерть, сервиз из серванта, салаты в хрустальных вазочках. Мама любила, чтобы всё было как положено. Пришли тетя Зина с мужем, двоюродная Лена, Рита с Никитой. И я.
Никита, конечно, сел рядом. Подвинул стул, положил руку на спинку моего — не на плечо, нет. Всего лишь на спинку стула. Формально не придерешься.
Я посмотрела на его загорелые пальцы с обкусанными ногтями и поняла: готова.
Я подождала, пока мама задует свечи. Пока тетя Зина расскажет про огород. Пока Рита разольет чай, и все расслабятся в сытой послеобеденной лени.
Потом я встала.
— Рита. Мама. Мне нужно кое-что сказать.
Рита удивленно приподняла брови. Мама медленно отставила блюдце в сторону. Тетя Зина перестала жевать и замерла.
— Никита, убери руку со стула.
Он убрал.
— Последние несколько месяцев Никита пишет мне в мессенджере то, что муж сестры писать не должен. У меня сохранены скриншоты, — я достала телефон и положила его на стол. — А летом на даче, когда Рита ушла к соседке, он пытался меня обнять и поцеловать. А потом сказал: «Ты не скажешь Ритке. Ради нее промолчишь».
За столом стало так тихо, что было слышно, как где-то на кухне гудит холодильник.
Никита побледнел, но почти сразу взял себя в руки.
— Да выдумывает она, — бросил он. — Шуток просто не понимает!
Я не стала с ним спорить.
Разблокировала телефон и передала его по кругу. Фотография в одних шортах с подписью «Скучаю» сказала за меня больше, чем любые объяснения. Рита взяла телефон последней. Посмотрела на экран, потом аккуратно положила его обратно на стол.
На секунду мне стало страшно. Не за себя — за сестру. Может, надо было поступить иначе? Позвать ее в коридор, показать переписку наедине, дать ей самой решить, что делать дальше? Не при маме, не при тете Зине, не за праздничным столом. Зачем я устроила из этого публичный разбор?
Но Никита сам ответил за меня.
Он резко поднялся и рявкнул:
— Пойдем, Рит. Тут разговаривать не о чем.
Рита не шелохнулась.
Мама молчала. Тетя Зина старательно разглядывала скатерть, будто впервые увидела на ней узор. Никита постоял, обвел всех тяжелым взглядом и вышел из комнаты.
Еще минуту никто не произносил ни слова.
Потом мама тихо сказала:
— Если это правда, Катя, ты правильно сделала.
Это «если» больно кольнуло меня внутри. Но я понимала: маме тоже нужно время, чтобы принять услышанное.
Рита поднялась и ушла, не сказав мне ни слова.
Потом облетели листья. В домах включили отопление. В школе прошли осенние каникулы, затем зимние, потом весенние.
В тот вечер после маминого дня рождения Рита проверила телефон Никиты. Нашла переписки. Не со мной — с другими женщинами. Подробностей я не знаю: сестра не рассказывала. Позже Никита пытался оправдываться, даже перед мамой извинился. Сказал, что всё это была неудачная шутка. Мама выслушала, кивнула, но лицо у нее осталось каменным.
А однажды Рита позвонила мне и сказала:
— Ты была права. Прости, что я сразу не поверила.
К зиме она подала на развод. Никита съехал на съемное жилье и на семейных праздниках больше не появлялся. Мы с сестрой снова начали общаться. Уже не так легко, как раньше, но спокойно, по-взрослому. Она не упрекала меня за ту сцену при всех. А я не спрашивала, простила ли она меня по-настоящему.
Иногда вечером, оставаясь одна на кухне, я думаю: можно было сделать иначе. Поговорить с Ритой с глазу на глаз. Показать скриншоты без свидетелей. Не выносить эту правду к общему столу. Не превращать ее в позор — ни для Никиты, ни для сестры.
Но потом я снова вспоминаю его слова:
— Ты не скажешь. Ради нее промолчишь.
Он именно на это и рассчитывал. Был уверен, что любовь к сестре навсегда зажмет мне рот. И пока я молчала, он этим пользовался.
