Уже третий день на кухонном столе стоит банка с огурцами, а я всё никак не решаюсь её открыть. Дело вовсе не в тугой крышке. Просто это последняя вещь, оставшаяся в квартире от Олеси — обычной деревенской девушки, с которой мы стали жить вместе в августе. А спустя три месяца я сказал приятелю, что более неподходящей женщины для отношений мне ещё не встречалось.
Сказал — и сам убедил себя, что так оно и есть.
Меня зовут Андрей, мне пятьдесят четыре года. Я работаю инженером на заводе и уже четыре года обитаю один в своей двухкомнатной квартире. Хотя, если подумать, не совсем один: есть телевизор, по субботам я занимаюсь гаражом, а ещё сосед Витька. Он регулярно заглядывает попросить соли, но почему-то каждый раз задерживается часа на три.
После развода я решил, что с меня достаточно женщин, которые слишком много думают, требуют и постоянно чем-то недовольны. Моя бывшая жена была именно такой: два диплома о высшем образовании, вечное недовольство и бесконечные разговоры о том, чего ей не хватает.
В день развода она стояла в прихожей с дорожной сумкой и произнесла:
«Ты меня двадцать два года не замечал, Андрюша. Тебя интересовало только то, что у тебя на плите суп».
Я тогда решил, что она просто устраивает сцену. Женщины ведь любят напоследок произносить красивые и драматичные фразы. Разве не так?
Поэтому я дал себе обещание: если в моей жизни снова появится женщина, то пусть она будет без особых запросов. Никаких капризов, сложных разговоров и театральных выяснений отношений. Хочется возвращаться домой, чувствовать запах приготовленной еды, видеть уют и знать, что никто не станет постоянно предъявлять претензии.
С Олесей меня познакомил Серёга, мой коллега по заводу. У его супруги в Кашино жила сестра, которая когда-то училась в одной школе с Олесей. Так, через общих знакомых, и завязался разговор. Серёга показал мне фотографию на телефоне: светлая коса, круглое лицо, никакой косметики.
Рассказал, что женщине тридцать пять лет, замужем она никогда не была, трудится фельдшером и мечтает перебраться в город.
«Самая обычная девушка, Андрюх, никаких выкрутасов. Вот такая тебе и подойдёт».
Я подумал, что, пожалуй, он прав.
Первую встречу назначили в небольшом кафе неподалёку от вокзала. Олеся приехала на автобусе. На улице уже был апрель, а она всё ещё ходила в пуховике, заказала себе чай и пирожок. Я даже отметил про себя, что женщина экономная. Разговор поддерживала не слишком активно, в основном слушала меня. Кисти рук у неё были сильные, ногти коротко подстрижены, а на запястье виднелся старый белый шрам.
Я поинтересовался, откуда он появился.
«В детстве корова копытом задела», — ответила Олеся и рассмеялась.
Я тоже улыбнулся. Почему-то эта история показалась мне очень милой. Деревня, корова, простая девушка — именно такой образ мне тогда нравился. Видимо, за годы жизни с образованной и требовательной женой я действительно соскучился по такой незамысловатости.
И что в этом плохого, скажите?
За всё лето мы встретились примерно шесть раз. Олеся приезжала ко мне, мы гуляли в парке, ходили в кино. Однажды я даже взял её с собой на день рождения к Серёге. В июле она устроилась на городскую станцию скорой помощи, и сразу возник вопрос с жильём. Снимать комнату было слишком дорого, а общежития при работе не предоставляли.
Тогда я предложил:
«Переезжай ко мне. Поживём, посмотрим, как получится».
И отдал ей ключи. Даже пошутил, что это пока пробный вариант, вроде испытательного периода на нашем заводе.
Олеся покрутила ключ в пальцах и без лишних эмоций ответила:
«Хорошо. Значит, будет испытательный срок».
Только тогда я не задумался, кто именно из нас двоих проходит проверку.
В начале августа она перебралась ко мне. С собой привезла две сумки с одеждой, коробку медицинских книг и три банки огурцов, которые передала её мама. Мать жила одна в Кашино, отец давно умер. На мой вопрос Олеся коротко ответила:
«Пил».
Больше эту тему мы не поднимали.
Первые семь дней я ходил по квартире довольный, словно кот, устроившийся возле тёплой печки. Олеся вставала около половины шестого утра. К тому времени, когда я открывал глаза, на плите уже готовилась каша, а на столе лежала нарезанная колбаса.
График у неё был сутки через двое. После дежурства она возвращалась домой совершенно измотанной, иногда буквально серой от усталости. Спала до обеда, а потом принималась мыть полы и заниматься домашними делами. Я говорил ей, чтобы она лучше отдохнула, а сам про себя радовался: вот это мне повезло! Не то что с некоторыми женщинами.
Но на восьмой день произошла история с супом.
Я вернулся с работы, уселся за стол и стал ждать ужина. Привык к такому порядку с детства: сначала мать ставила передо мной тарелку, потом эту обязанность выполняла жена. Олеся подошла, поставила передо мной пустую тарелку, рядом положила половник, а кастрюлю оставила на плите. После этого села напротив со своей порцией и принялась есть.
«А мне?» — спросил я.
«Вон кастрюля стоит. Налей себе сам».
Сказала совершенно спокойно, без раздражения, словно сообщила, что на улице идёт дождь.
Я несколько секунд смотрел на неё, потом поднялся и пошёл за супом. Пока наливал, немного пролил на плиту. Олеся ничего не прокомментировала, просто протянула мне тряпку. Я решил, что она после смены устала. С кем не бывает?
Тогда я ещё мог посмеяться над этой ситуацией. Правда, ненадолго.
Вскоре выяснилось, что подобный порядок у нас будет во всём. Готовила Олеся на двоих, но раскладывать еду по тарелкам за меня не собиралась. Мои носки она отправляла в корзину для грязного белья только в том случае, если я сам оставлял их возле неё. Те, что оказывались под диваном, могли лежать там хоть целую неделю, пока я наконец не соображал их достать.
Однажды вечером я попросил её подготовить к утру и погладить мою рубашку. Она выполнила просьбу. Но после этого показала, как правильно пользоваться утюгом, чтобы на воротнике не оставались складки, и добавила:
«В следующий раз сделаешь сам, хорошо? Завтра у меня суточное дежурство».
Знаете, что раздражало меня сильнее всего? Олеся совершенно не скандалила. За весь первый месяц она ни разу не повысила на меня голос. Если бы кричала, всё было бы понятно: поругались, выпустили пар, потом помирились. А тут она просто улыбалась, спокойно протягивала тряпку, и я чувствовал себя полным идиотом.
В какой-то момент я не выдержал и пожаловался Серёге во время перекура.
Он только рассмеялся:
«Так она тебе не прислуга, Андрюх. Чего ты вообще ожидал?»
А чего я хотел на самом деле? Если честно, мне хотелось семейной жизни, как прежде, только без постоянных претензий. Чтобы суп уже стоял в тарелке, а дома царила тишина. Тогда я искренне считал, что прошу совсем немного.
На втором месяце нашего совместного проживания к нам приехала мама.
Зое Петровне было семьдесят девять лет. Женщина маленького роста, в берете независимо от погоды, привыкшая всю жизнь всеми руководить. Сначала она командовала мной, потом моим отцом, пока тот был жив, затем соседями по даче. Бывшая жена не раз плакала из-за неё в ванной. Я прекрасно об этом знал, но предпочитал делать вид, что ничего не замечаю.
Мама заявилась на три дня с объяснением, что хочет посмотреть на «твою новую». Едва переступив порог, она начала перечислять недостатки: тапочки стоят не на своём месте, занавески ей не нравятся, полотенце почему-то влажное.
Я уже приготовился к обычному развитию событий. Думал, Олеся либо расплачется, либо вступит с матерью в перепалку. Тогда мне пришлось бы вмешаться и выбрать, кого поддержать. Но всё вышло совершенно иначе.
Олеся приготовила маме чай, спокойно выслушала замечания по поводу занавесок и сказала:
«Зоя Петровна, мне они тоже не особенно нравятся. Это Андрей выбирал. Давайте в субботу вместе съездим и купим другие».
Мама застыла с чашкой в руках, явно не ожидая такого ответа. Немного помолчав, она спросила:
«А пироги ты умеешь печь?»
«Конечно. Только сегодня не получится, у меня ночная смена. Я оставлю вам тесто. У вас наверняка выйдет лучше, вы ведь давно этим занимаетесь, руки у вас опытные».
После этого Олеся ушла по своим делам, а мама весь вечер ходила возле оставленного теста и что-то недовольно бормотала.
На следующее утро мы завтракали пирогами с капустой. И впервые за много лет я наблюдал, как мать занимается чем-то на моей кухне, не сопровождая каждый свой шаг замечаниями и упрёками.
Казалось бы, радуйся и наслаждайся. Но вместо этого я почему-то злился. Попробуйте понять: это ведь моя мать, моя квартира, а складывалось впечатление, будто главным хозяином здесь стал уже не я.
Позже позвонила Катя.
Ей было двадцать семь лет. Она моя дочь от первого брака, и отношения между нами складывались, мягко говоря, непросто. После развода Катя поддержала мать, и примерно два года мы почти не общались.
Как-то Олеся раздобыла её номер, сама позвонила и пригласила к нам в гости. О том, что они договорились о встрече, я узнал, когда Катя уже стояла в прихожей с тортом в руках.
Позже, когда мы остались с Олесей на кухне, я спросил:
«Зачем ты её пригласила?»
«Потому что она твоя дочь. А ты за последние полгода ни разу даже не позвонил ей».
«Не твоё это дело».
Олеся некоторое время молча смотрела на меня. Наверное, примерно так она смотрела бы на пациента, который уверяет врача, что совершенно здоров, хотя очевидно, что ему плохо.
«Возможно, и не моё», — согласилась она.
А затем добавила:
«Просто я своему отцу так и не успела сказать, что любила его. Больше такой возможности уже не будет».
После этого Катя стала регулярно приезжать к нам по воскресеньям. Они с Олесей устраивались на кухне, обсуждали какие-то сериалы, разговаривали и смеялись. Их голоса были слышны даже в комнате.
Постепенно Катя начала звонить Олесе чаще, чем мне. Я это замечал, потому что телефон Олеси обычно лежал на холодильнике, и на экране постоянно появлялось имя «Катя» со смайликом.
А вдруг проблема действительно была во мне? Иногда такая мысль возникала в голове, но я старался от неё избавиться. Гораздо удобнее было считать, что Олеся просто хитрая женщина, которая сумела втереться в доверие и настроить всех против меня. Мать, дочь, даже Серёгу. Тот теперь при каждой встрече на работе интересовался:
«Ну как там твоя Олеся?»
Именно слово «твоя» меня почему-то особенно задевало. Постепенно у меня возникало ощущение, что во всей этой истории лишним оказался как раз я.
Третий месяц нашего совместного проживания начался с моего дня рождения.
Я пригласил коллег с завода, Серёгу с женой и соседа Витьку. Олеся приготовила столько угощений, что стол буквально ломился от еды. На нём стояли холодец, несколько салатов, запечённая курица и те самые огурцы из банки, которую прислала её мама.
Я сидел во главе стола, гости нахваливали хозяйку, и впервые за долгое время мне было по-настоящему приятно находиться дома.
Но потом я выпил лишнего и начал произносить тосты и рассуждать о семейной жизни. Точных слов уже не помню, но смысл был примерно таким: вот, мол, мужики, берите пример. Не нужно вам связываться с городскими женщинами, которым постоянно что-то требуется. Надо выбирать простых девушек. Моя, например, деревенская, ей многого не нужно, она благодарная и мозг не выносит.
Я положил ладонь Олесе на плечо и произнёс:
«Вот такая у меня простая женщина».
Кто-то из гостей засмеялся. Жена Серёги улыбаться не стала, а только опустила взгляд в свою тарелку. Олеся осторожно сняла мою руку со своего плеча, поднялась из-за стола и отправилась нарезать торт. После этого до конца вечера она больше со мной не разговаривала.
Когда гости разошлись, я вышел на балкон покурить. Через некоторое время туда пришла Олеся. Она накинула поверх халата мою старую куртку и остановилась рядом. Мы долго молчали. Внизу кто-то парковал автомобиль, и свет фар время от времени освещал двор.
Наконец она заговорила:
«Андрей, ты знаешь, чем я занималась позавчера ночью?»
Я не знал. Более того, даже не помнил, что в тот день у неё было дежурство.
«Я пыталась спасти мужчину примерно твоего возраста. У него случился инфаркт. Сорок минут боролась за его жизнь. Пока мы укладывали его в машину, он всё время держал жену за руку и никак не хотел отпускать. А она плакала и повторяла одно и то же: я ведь тебе даже суп не налила, я ведь тебе суп не налила».
Олеся ненадолго замолчала, а потом продолжила:
«Я многое умею, Андрей. Могу подоить корову, могу с первого раза поставить капельницу. Однажды мне пришлось принимать роды прямо в машине, посреди трассы, во время метели. Да, я простая. Но простота вовсе не означает, что я ничего не стою».
Я хотел ответить. Объяснить, что выпил лишнего, что просто пошутил, что она неправильно поняла мои слова.
Но так и не смог произнести ни единого слова.
Она отправилась спать, а я так и остался на балконе, стоял там до тех пор, пока холод не пробрал меня до костей.
В течение следующих трёх дней мы практически не общались. Вернее, Олеся разговаривала со мной по-прежнему, только исключительно по бытовым вопросам: «ужин оставила на плите», «сегодня у меня дежурство на сутки», «не забудь купить хлеб». А я продолжал изображать, будто ничего особенного не произошло. Мужчины ведь часто так поступают, не правда ли? Нужно просто переждать, сделать вид, что всё нормально, и со временем неприятность сама забудется.
Но на четвёртый день, вернувшись после работы, я увидел на кухонном столе ключ.
Тот самый, который когда-то отдал ей якобы на испытательный срок.
Рядом с ним стояла последняя банка огурцов. В прихожей уже не было её сумок, исчезла и коробка с медицинскими книгами. В ванной на полочке осталась только одна зубная щётка. Почему-то именно эта мелочь окончательно выбила меня из колеи.
Одна щётка. Моя.
Я тут же набрал номер Олеси. Она ответила после второго сигнала. Голос звучал ровно и спокойно, словно мы обсуждали, какой хлеб купить к ужину.
— Ты куда делась?
— Сняла комнату неподалёку от подстанции. Оттуда мне удобнее добираться на работу.
— Олеся, ну что случилось? Неужели всё из-за одного слова?
— Дело вовсе не в одном слове.
Она тяжело вздохнула и продолжила:
— Помнишь, ты дал мне ключ и сказал, что это только пробный вариант? Так вот, я тоже решила попробовать. Целых три месяца. Всё надеялась, что однажды ты заметишь во мне человека. Не только ту, которая готовит ужин и оставляет суп на плите, а именно меня.
Я опустился на банкетку прямо в прихожей. Четыре года назад в этом же месте я уже слышал почти такие же слова. Только тогда их произнесла другая женщина, другим тоном. И я решил, что она просто устраивает истерику.
— А огурцы? — зачем-то спросил я. Глупее вопроса в тот момент, наверное, нельзя было придумать.
— Банку оставь себе. Мама специально для тебя закатывала. Она всё время спрашивала меня по телефону, как там Андрей, хорошо ли питается.
После этих слов Олеся завершила разговор.
Вот, пожалуй, и всё, что произошло дальше. Позже во время перекура я рассказал Серёге ту самую фразу, которую уже произносил раньше: мол, хуже женщины для отношений, чем простая деревенская девушка, трудно что-либо придумать.
Он докурил сигарету, посмотрел на меня и ответил:
— Знаешь, Андрюх, хуже всего, когда мужчине уже пятьдесят четыре, а он даже сам себе суп налить не в состоянии.
Сказал и ушёл.
Я обиделся на него. Целую неделю мы не разговаривали. А потом однажды вечером я вернулся домой, поставил на плиту кастрюлю и отправился искать половник.
И вдруг обнаружил, что совершенно не представляю, в каком ящике он лежит. Все три месяца этот половник находился прямо передо мной, на виду, но я так и не запомнил, откуда Олеся его доставала.
В воскресенье Катя всё равно пришла ко мне. Одна, с тортом. Рассказала, что они с Олесей продолжают созваниваться, что у той всё в порядке и что она взяла дополнительные дежурства. Обо мне Олеся не спрашивала.
Катя произнесла это осторожно, отведя глаза в сторону. И я вдруг понял, что она меня жалеет. Моя собственная дочь испытывает ко мне жалость. Вот до чего я докатился.
Мама тоже периодически звонит.
— Ну что, сумел ты её вернуть?
Будто речь идёт о какой-то вещи, которую можно отнести обратно в магазин или просто забрать, когда захочется.
Номер Олеси по-прежнему сохранён в моём телефоне. Я уже раз пять пытался ей позвонить, если говорить честно. Однажды даже услышал первый гудок, но тут же сбросил вызов.
И что я должен ей сказать? Что теперь умею гладить рубашки? Да ничего подобного, я так и не научился. Что наконец понял её слова про суп? Но что именно я осознал, пока и сам не могу выразить толком.
Банка с огурцами всё ещё стоит на столе третий день. Сквозь стекло виден слегка мутный рассол, веточки укропа и зубчик чеснока, прижатый к стенке.
А где-то в Кашино живёт женщина, с которой я никогда не встречался. Летом она закатывала эти огурцы в банки и, возможно, думала о каком-то Андрее, который живёт в городе. Интересовалась, поел ли он, не голодает ли, хорошо ли ему там.
Я беру банку в руки, медленно поворачиваю, рассматриваю её со всех сторон. Потом открываю холодильник и ставлю обратно на полку.
Пусть пока постоит.
Вдруг ещё появится причина её открыть.
