Сегодня я впервые за два года сказала Вадиму, что он может собирать свои вещи и уходить. Знаешь, что он ответил? Попросил меня не кричать, потому что у него на телефоне как раз начался самый интересный момент.
Сейчас я сижу на кухне. Чай в чашке давно остыл, а из комнаты доносится бубнящий голос телевизора. За него плачу я. Как и за электричество, воду, отопление и вообще за всё, что связано с этой квартирой. Мне пятьдесят четыре года. Я хочу рассказать тебе, как дошла до сегодняшнего вечера. Может быть, ты сейчас находишься в похожем положении и тоже не понимаешь, как поступить дальше.
Как всё начиналось
С Вадимом мы познакомились три года назад на праздновании юбилея моей подруги Тамары. Он приходился ей двоюродным братом, был вдовцом, высоким мужчиной с аккуратно подстриженной седой бородкой. Ещё у него была привычка придерживать дверь перед женщиной. После развода я жила одна, выплачивала ипотеку за ту самую двухкомнатную квартиру на четвёртом этаже, воспитывала дочку и почти забыла, каково это, когда кто-то помогает тебе надеть пальто.
А Вадим помог. А потом ещё и проводил меня до остановки, понёс сумку, хотя ему самому нужно было идти совершенно в другую сторону.
Помнишь это ощущение, когда после долгих лет одиночества вдруг появляется человек, который смотрит на тебя как на женщину, а не как на рабочую лошадку, способную вынести на себе любые трудности? Я с головой окунулась в это чувство. Мы гуляли вдоль набережной, он рассказывал о рыбалке, о том, как однажды поймал щуку на Волге, а я слушала и думала: неужели это и есть мой второй шанс на счастье?
Спустя год Вадим перебрался ко мне. После смерти его жены квартира досталась сыну, а сам он снимал комнату на окраине у какой-то пожилой женщины. Однажды он сказал:
— Зачем отдавать деньги за чужое жильё, если мы можем жить вместе?
И я растаяла. Мне казалось, что это очень правильное и зрелое решение. Мы ведь взрослые люди, которым хочется быть рядом друг с другом.
Первый год, если говорить честно, всё складывалось хорошо. Вадим трудился водителем на мебельном складе, оплачивал половину коммунальных расходов, а по субботам самостоятельно отправлялся за продуктами. Он починил кран, который у меня капал уже лет пять, прикрепил полку в прихожей. После смены я возвращалась домой, а он встречал меня приготовленным ужином. Пусть самым простым — макаронами с сосисками, но зато горячим. Я тогда рассказывала подругам, как мне повезло с мужчиной. Тамара почему-то ничего особенного не отвечала и лишь странно молчала, но я не придала этому значения.
В феврале склад закрылся. Вадима уволили по сокращению, выплатили положенное, и он вернулся домой с бутылкой коньяка и фразой, которую впоследствии я слышала так часто, что могла бы повторить её даже во сне.
— Галь, это всего лишь временные трудности. Пройдёт месяц, ну максимум два, и я обязательно что-нибудь найду.
Я обняла его и сказала, что понимаю, что мы вместе со всем справимся. Ты ведь, наверное, тоже поступила бы так же, правда?
Но прошло восемь месяцев.
Восемь месяцев на диване
Хочешь узнать, как выглядит его временный кризис? Я расскажу тебе об одном самом обычном дне. Возможно, в этой истории ты узнаешь кого-то из своих знакомых.
Вадим поднимается с постели примерно к одиннадцати утра. К этому времени я уже четыре часа нахожусь на работе. Я работаю администратором в стоматологической клинике, и мои смены длятся по двенадцать часов. Он заваривает кофе, который купила я, делает себе бутерброды с колбасой из моих покупок, а потом перебирается на диван. Там и проводит остаток дня.
Он смотрит на телефоне видео о рыбалке, танках или о том, как какой-то мужчина в деревне строит себе баню. Иногда включает телевизор, и тогда ролики на телефоне идут одновременно с новостями.
Грязную посуду Вадим не моет. Однажды я спросила, почему он этого не делает. Он объяснил, что от горячей воды у него трескается кожа на руках. Я предложила купить перчатки. Он посмотрел на меня так, словно я только что потребовала, чтобы он надел юбку.
Мусор он выносит, если я попрошу его трижды. Полы не моет вообще. В магазин отправляется исключительно за пивом и семечками, причём даже это покупает на какие-то собственные деньги, которые у него каким-то чудом ещё остались.
А что происходит со мной? Я зарабатываю сорок три тысячи. В октябре коммунальный счёт составил восемь тысяч двести, потому что включили отопление. Продукты на двоих, а ест Вадим, кажется, за троих. Они заканчиваются быстрее, чем я успеваю донести очередные пакеты домой.
Летом мне пришлось оформить кредитную карту, чтобы дотянуть до зарплаты и закрыть образовавшуюся финансовую дыру. Теперь на ней висит долг, о котором я стараюсь не думать перед сном. Иначе рискую вообще не сомкнуть глаз.
Двенадцать лет я самостоятельно выплачивала ипотеку. Позапрошлой весной наконец закрыла её и расплакалась прямо в банке возле окошка. Просто не могла поверить, что этот долг наконец остался позади. И вот теперь я снова вынуждена считать каждую копейку, только на этот раз не ради собственного жилья, а ради мужчины, который лежит на моём диване.
Ты наверняка спросишь, пыталась ли я с ним поговорить. Конечно, пыталась. И не один раз. Я выбирала разные слова, меняла подход, старалась объяснить всё спокойно.
Я пыталась до него достучаться
В марте я решила начать с мягкого разговора. Сварила борщ, присела рядом с Вадимом и сказала, что понимаю, как тяжело ему сейчас, но, может быть, стоит поискать хотя бы временную работу. Он кивнул и пообещал посмотреть вакансии.
В апреле я уже сама начала отправлять ему объявления. Предлагала работу охранником в торговом центре с графиком сутки через трое, место грузчика в супермаркете, вакансию водителя службы доставки.
Но на каждое предложение находилась своя причина для отказа.
— Охранником? За двадцать восемь тысяч? Я что, совсем себя не уважаю?
— Грузчиком? Галя, мне пятьдесят семь лет, у меня спина больная.
— На доставку на собственной машине? У меня своей машины нет, если ты вдруг не заметила.
Примечательно, что спина у него болит далеко не всегда. Когда нужно донести мешок картошки с дачи моей дочери, боль сразу напоминает о себе. Зато летом друзья пригласили его на рыбалку с ночёвкой, и недуг словно исчез. Три дня он провёл в лодке и ни разу не пожаловался.
В июне я сказала ему, что больше не справляюсь с необходимостью в одиночку обеспечивать нас обоих. Вадим обиделся. Два дня он демонстративно не разговаривал со мной и ходил по квартире с таким выражением лица, будто это я устроилась на его диване, лежу целыми днями и доедаю его продукты.
К августу я перестала что-либо обсуждать. Просто больше не осталось сил. Возвращалась после работы, мыла его чашки, готовила еду, ложилась спать и убеждала себя, что когда-нибудь он всё-таки найдёт работу. Ведь невозможно же бесконечно лежать на диване?
Как оказалось, ещё как возможно.
Однажды я пожаловалась Тамаре на свою жизнь. Она долго ничего не говорила в трубку, а потом тяжело вздохнула.
— Галь, я раньше тебе не рассказывала, потому что было неудобно. Он ведь и с Ниной так жил. Она работала на двух работах, а он то в кризис впадал, то депрессию переживал, то себя искал.
Нина — это его покойная жена.
Я закончила разговор и долго сидела, уставившись в стену. Потом всё-таки пошла на кухню и приготовила Вадиму пельмени. Он к тому времени уже крикнул из комнаты, что проголодался.
В сентябре ко мне приезжала дочь Ксюша. Она посмотрела на происходящее и прямо при Вадиме спросила:
— Мам, ты его что, усыновила?
Вадим сделал вид, будто ничего не услышал.
А я потом весь вечер сердилась на Ксюшу. Теперь понимаю, что злилась вовсе не на неё.
Котлеты и спиннинг
А теперь расскажу тебе, что произошло сегодня.
Неделю назад Вадим отмечал день рождения. Его сын Дима отправил ему десять тысяч. Я, наивная, так обрадовалась! Подумала, что теперь-то он хотя бы оплатит коммунальные услуги за текущий месяц. Даже оставила квитанцию на тумбочке в прихожей, положила на самое заметное место, чтобы ему не пришлось ничего объяснять.
Но квитанция до сих пор лежит там же. Сегодня я снова на неё посмотрела — бумага уже покрылась пылью.
Моя смена закончилась в девять вечера. По дороге домой я заглянула в магазин возле остановки и купила курицу, картофель, молоко, хлеб, гречку, масло и средство для мытья посуды, которое у нас постоянно заканчивается. Получилось два тяжёлых пакета. На улице моросил холодный дождь — такой противный, что даже зонт почти не спасал. Лифта в нашем доме нет, поэтому пришлось подниматься на четвёртый этаж пешком. Пакетные ручки так сильно врезались в пальцы, что после того, как я добралась до квартиры, ещё минут десять не могла нормально разогнуть руки.
Открываю дверь. В комнате громко работает телевизор. В раковине скопилась целая гора грязной посуды: сковородка, кастрюля, три кружки с засохшими следами чая.
А на столе стоит пустая миска.
В ней ещё недавно лежали котлеты. Я приготовила их в воскресенье вечером после работы, когда от усталости уже едва держалась на ногах. Всего двенадцать штук. Они должны были стать моими обедами на ближайшие три рабочих дня. В столовой рядом с клиникой один обед обходится в триста пятьдесят, а сейчас я не могу позволить себе ежедневно тратить такую сумму.
Теперь миска была совершенно пустой.
Я опустила пакеты на пол и направилась в комнату. Вадим развалился на диване в спортивных штанах, закинув ногу на спинку, и увлечённо смотрел что-то в телефоне. Он даже не повернул головы.
— Ты чего с порога такая сердитая? — спросил он, видимо, услышав моё тяжёлое дыхание. — Кстати, котлеты у тебя вкусные получились.
Я объяснила, что приготовила их для собственных обедов на работе. Вадим лишь пожал плечами и посоветовал сделать новую порцию. По его мнению, для меня это ведь совсем несложно.
И тут мой взгляд упал на угол возле шкафа. Там стоял длинный чехол тёмно-зелёного цвета. Совершенно новый, даже бирку ещё не успели снять. Рядом лежала коробка от рыболовной катушки.
Я спросила, что это такое.
Вадим наконец оторвался от экрана и посмотрел на меня с довольным видом. Казалось, он весь день ждал, когда я замечу покупку. Он объяснил, что это спиннинг, причём очень хороший, японский. Весной они с друзьями собираются поехать на щуку, и подходящее место он уже присмотрел. А удочку ему подарил Дима на день рождения. В конце Вадим добавил, что неужели он не заслужил подарка?
Девять тысяч! Из десяти тысяч, которые прислал сын, он потратил девять на рыболовную снасть. И всё это время на тумбочке в прихожей лежала квитанция за коммунальные услуги на восемь тысяч двести.
«Меркантильная»
Не помню, когда я в последний раз так громко кричала. Наверное, ещё пятнадцать лет назад, во время ссоры с бывшим мужем.
Я кричала, что уже восемь месяцев тяну Вадима на себе. Что у меня накопился долг по кредитной карте. Что я хожу на работу с пустым контейнером, пока он целыми днями лежит на диване и съедает приготовленные мной котлеты. Что я не нанималась ему ни матерью, ни прислугой. Что его временные трудности продолжаются дольше, чем у некоторых женщин беременность.
Вадим наконец сел на диване. На лице появилось обиженное выражение, словно у маленького мальчика отняли любимую игрушку.
— Вот, значит, какая ты на самом деле. Меркантильная. А я ведь думал, что ты совсем другая.
Затем он принялся говорить. Долго, уверенно и так обстоятельно, будто заранее подготовил речь и несколько раз отрепетировал её перед зеркалом.
По его словам, хорошая женщина должна поддерживать мужчину в трудный период, а не упрекать его из-за еды. У него сейчас сложное время, настоящий кризис, возможно, даже депрессия, а я вместо сочувствия постоянно напоминаю о деньгах. Он вспомнил Нину, покойную жену, и добавил, что она, царствие ей небесное, никогда не позволяла себе подобного поведения. А я, видите ли, считаю каждую его котлету, хотя он когда-то починил мне кран.
Кран. Два года назад.
Я стояла посреди комнаты в промокшей куртке и вдруг заметила, что больше не испытываю ни гнева, ни обиды. Внутри осталась только тяжёлая, всепоглощающая усталость. Такое чувство, будто все эти восемь месяцев разом навалились на мои плечи.
И тогда я заговорила спокойно, почти шёпотом.
До первого ноября у него есть время, чтобы оплатить свою половину коммунальных расходов и с понедельника устроиться хоть куда-нибудь. Охранником, грузчиком, дворником — мне уже совершенно неважно. Если он не собирается работать и участвовать в общих расходах, пусть собирает вещи и уходит.
Вадим рассмеялся. Не злобно, а снисходительно, как взрослый смеётся над ребёнком, который сказал какую-то нелепость.
— И куда я пойду, Галя? В октябре? Ты меня прямо на улицу выставишь? Ну давай, давай! Я Тамарке позвоню, пусть все узнают, какая ты у нас на самом деле.
После этого он снова улёгся на диван, прибавил громкость телевизора и уткнулся в телефон. А когда я вышла из комнаты, крикнул мне вслед, чтобы я не орала, потому что у него там как раз начался интересный момент.
Четыре дня
Вот теперь я сижу на кухне и пытаюсь понять, как жить дальше. Пакеты так и остались стоять в прихожей. Курица, наверное, уже начала размораживаться. В раковине по-прежнему гора грязной посуды. Из комнаты доносится то смех Вадима, то голос какого-то блогера, который рассказывает, как правильно вязать мормышки.
Полчаса назад мне написала Тамара. Вадим, разумеется, уже успел ей позвонить и изложить собственную версию событий. Сообщение от подруги состояло всего из одной строчки:
«Галь, я всё знаю. Решай сама, я тебя не осужу».
А я до сих пор не понимаю, какое решение принять.
С одной стороны, квартира принадлежит мне. Я двенадцать лет выплачивала ипотеку, сама зарабатывала на своё жильё и имею полное право распоряжаться им так, как считаю нужным. Я не обязана содержать взрослого, здорового мужчину, который предпочитает тратить подаренные деньги на дорогие японские удочки, пока неоплаченные счета лежат у него перед глазами.
Но с другой стороны, мне пятьдесят четыре года. И мне страшно представить, что я снова останусь одна в этих стенах. Особенно вечерами, когда в квартире становится так тихо, что можно услышать, как тикают часы на кухне.
Я боюсь, что окружающие начнут обсуждать меня и говорить: вот, мол, опять не смогла сохранить отношения. Боюсь, что через полгода проснусь и стану жалеть о своём решении.
Но о чём именно я могу пожалеть? О грязной посуде в раковине? О пустом контейнере, с которым мне приходится идти на работу? Или о том, что больше никто не будет называть меня меркантильной?
Ключи Вадима висят на крючке в прихожей, совсем рядом с той самой квитанцией. Я смотрю на них уже минут двадцать и никак не могу заставить себя отвести взгляд.
До первого ноября осталось четыре дня.
За всё это время Вадим даже не заглянул на кухню, чтобы спросить, как я себя чувствую и что со мной происходит.
Скажи мне честно, как бы ты поступила на моём месте? Дала бы ему эти четыре дня, чтобы он всё-таки попытался что-то изменить, или сняла бы ключи с крючка уже сегодня ночью и закончила эту историю?
