Таня даже представить не могла, что у матери было так много знакомых. Люди всё подходили и подходили к калитке. Почти никого из них она не знала и большинство видела впервые в жизни.
Сама Таня приехала самым ранним автобусом. Дорога заняла больше трёх часов. Выйдя на небольшой автостанции вместе с остальными пассажирами, она ещё долго добиралась пешком до Заречной стороны, где возле колонки на углу стоял материнский дом. Когда-то его стены были выкрашены в зелёный цвет, к двери вели две ступеньки, а палисадник давно заметно покосился. Здесь прошло всё Танино детство.
Теперь возле этих двух ступенек, во дворе и вдоль забора толпились люди. У калитки стояли пожилые мужчины в кепках, рядом переговаривались старушки в платках. Женщины помоложе с печальными лицами молча расступались, пропуская Татьяну, и смотрели на неё так, что ей чудился в их взглядах немой укор.
— Танечка, — позвала её Алла, полная соседка из дома напротив. — Всё-таки приехала. А Кирюша где?
— В дороге, — ответила Таня. — На машине едет. К обеду должен быть.
Сумку она держала обеими руками, плотно прижав к животу.
Последний раз мать Таня навещала на Пасху. Тогда она привезла купленный в городской пекарне кулич и коробку конфет. Просидела у матери около часа, после чего засобиралась обратно, боясь опоздать на последний автобус.
Мать вышла проводить её к калитке и долго махала рукой вслед. Даже когда Таня уже сидела в автобусе, она видела её за окном. В ответ дочь коротко помахала ладонью, а потом сразу достала телефон. Автобус повернул за угол, и мать исчезла из виду.
Примерно так они и общались последние годы.
Мать вообще не любила рассказывать о себе. Даже если дети начинали подробно расспрашивать, отвечала коротко и неохотно, а затем быстро переводила беседу на другую тему — спрашивала про детей, говорила о ценах в магазине возле автостанции или обсуждала погоду.
Всю жизнь она проработала контролёром на заводе, проверяла детали на брак и собственные переживания привыкла держать при себе.
Потом Таня и Кирилл выросли и разъехались.
Мать словно спокойно смирилась с их решением. Вернуться никогда не просила, по телефону не жаловалась и внимания к себе не требовала. Когда звонил сын или дочь, неизменно уверяла, что у неё всё в порядке. А потом добавляла, чтобы лишний раз не ездили, потому что дорога обходится недёшево.
Со временем Таня и сама начала рассуждать точно так же.
Действительно, зачем постоянно ездить? Мать здорова, ни на что не жалуется, помощи не просит. К чему тогда тратить время и деньги на дорогу?
А теперь матери не стало.
Таня стояла посреди двора среди совершенно незнакомых людей, пришедших проводить её в последний путь, и никак не могла понять, что ей делать и как себя вести.
Алла осторожно повела её в дом.
— Она ведь почти ничем и не болела, — говорила соседка. — Всего за три дня слегла. Сердце… Мы сначала даже поверить не могли. От кого угодно такого ждали, только не от Раи.
Внутри всё было аккуратно убрано.
На столе уже стояли тарелки и другая посуда, кто-то нарезал хлеб.
Таня присела на табурет возле стены и беспомощно положила руки на колени. Ей было странно видеть, как в доме её матери хозяйничают совершенно посторонние для неё люди.
Кто-то подошёл и протянул тарелку.
— Ты бы поела, Тань. Столько времени в дороге провела, наверняка устала.
Таня покачала головой.
— Спасибо. Не хочется.
За стеной находилась маленькая комната, где лежала мать. Там было тесно, но Таня пока не решалась туда войти.
Ей было страшно.
Через некоторое время рядом с ней устроилась пожилая женщина в чёрном ажурном платочке. Она осторожно взяла Таню за руку.
— Хорошая у тебя мать была, — тяжело вздохнула старушка. — Царство ей небесное… Не знаю, как мы теперь без неё. А Марковне-то особенно тяжело придётся.
Таня непонимающе повернула голову.
— Кому? Какой ещё Марковне?
— Василисе Марковне. Неужели ты её не знаешь? — удивилась собеседница. — Она через три дома отсюда живёт. Твоя мама ей воду носила и хлеб приносила. Каждый день, без пропусков.
Таня резко развернулась к старушке.
— Подождите… Какую воду она носила?
— Да обычную, из колонки. Василиса-то давно сама ходить не может, сколько лет уже с постели почти не встаёт. И живёт совсем одна. Вот Рая ей и помогала. Утром два ведра отнесёт, вечером ещё два. Каждый день. И хлеб из магазина заодно приносила.
Таня смотрела на женщину, не понимая услышанного.
— Мама? Моя мама каждый день носила кому-то воду?
Старушка внимательно посмотрела ей в лицо.
— Значит, ты и не знала, — тихо произнесла она. — Вот как оно…
Таня хотела что-нибудь ответить, но не смогла подобрать слов.
Всё услышанное никак не укладывалось у неё в голове.
Неужели это правда?
Мать, которая на любой вопрос неизменно отвечала: «У меня всё хорошо», годами таскала воду человеку, который сам не мог дойти до колонки.
Утром и вечером.
В летнюю жару и зимой по скользкой дороге.
И ни единого раза даже не упомянула об этом дочери.
Таня поднялась и вышла на крыльцо. Ей нужно было хотя бы немного побыть на воздухе и прийти в себя.
И только теперь, стоя на знакомых с детства двух ступеньках, она заметила то, на что утром совершенно не обратила внимания.
Возле самого крыльца, там, где перила сходились со стеной дома, стояли два старых оцинкованных ведра.
Дужки у обоих давно погнулись.
А места, за которые постоянно бралась человеческая ладонь, были затёрты почти до блеска.
Оба ведра стояли пустыми.
Таня смотрела на эти два ведра и никак не могла заставить себя отвести глаза.
К обеду появился Кирилл. Он поставил машину боком возле забора, выбрался из салона хмурый, слегка припадая на правую ногу, которую застудил ещё на вахте. Сестру обнял быстро, привычно коснулся щекой её щеки и оглядел переполненный двор.
— Народу сколько собралось, — проговорил он. — Откуда они все взялись?
— Кирилл, — Таня ухватила брата за рукав и отвела немного в сторону, ближе к машине. — Ты знал, что мама двадцать лет носила воду соседке? Женщине, которая сама ходить не может.
Брат непонимающе уставился на неё.
— Какую ещё воду? Ты о чём вообще?
— Через три дома Василиса живёт. У неё ноги отказали. Мама каждый день таскала ей воду от колонки. Ещё хлеб приносила. Представляешь? Вся улица об этом знала. Только мы с тобой ничего не знали.
Кирилл нахмурился ещё сильнее. Рука машинально потянулась за сигаретами, однако он передумал курить. Отвернулся и стал смотреть в сторону реки, над которой опускалось холодное осеннее солнце.
— Может, сочиняют, — глухо пробормотал он. — Знаешь, как бывает. В такие дни чего только про человека не расскажут.
Но придумывать здесь никому не было смысла.
Соседи один за другим подходили к Тане и Кириллу, вспоминали Раису, рассказывали новые подробности. Постепенно из отдельных историй складывалась цельная картина, словно большое одеяло сшивали из множества небольших лоскутов.
Подошёл и дед Сергей — седой, худощавый мужчина с тростью, который тоже заметно прихрамывал. Опираясь на палку, он обратился к Кириллу:
— Я твоей матери зимой помогал, когда гололёд сильный был. Там к Василисе спуск вниз, скользко страшно. Рая однажды с вёдрами упала, бок сильно ушибла. После этого я всю ту зиму помогал воду таскать. А весной она опять сама за своё взялась. И так двадцать лет, парень. Каждый день у Марковны вода была. Дождь на улице, снег, жара — всё равно несла. Я ей сколько раз говорил: «Рая, да брось ты, проживёт твоя Василиса как-нибудь». А она отвечала: «Пока сама хожу, она без воды не останется».
Кирилл слушал, опустив взгляд.
На скулах у него заходили желваки. Таня хорошо знала брата: чувство вины он всегда прятал за раздражением. Сейчас по его лицу было видно, насколько тяжело ему слышать эти слова.
Наконец Кирилл выдавил:
— Почему же она нам ничего не говорила? Хоть раз бы сказала. Мы бы что-нибудь придумали. Колонку могли во двор провести. Или привозили бы воду. Мы же не чужие ей.
Дед Сергей только пожал плечами.
— А зачем ей рассказывать? Она ведь не ради того воду носила, чтобы потом об этом говорить.
Таня отошла к забору и отвернулась.
Внутри поднималось тяжёлое чувство, которому она никак не могла подобрать точного названия.
Стыд?
Или запоздалая нежность, которая теперь уже никому не была нужна?
Столько лет Таня приезжала на Пасху с куличом, проводила у матери час и спешила обратно. Столько лет Раиса стояла возле калитки, провожала дочь взглядом, махала ей вслед и ничего не рассказывала.
А в промежутках между редкими приездами детей вставала рано утром, брала два ведра и шла за водой.
Потом несла их другой женщине, у которой не ходили ноги.
Делала это снова и снова.
И никогда даже вскользь не упомянула о своей помощи. Не пыталась вызвать восхищение, не хвалилась, не жаловалась.
Осенью темнело быстро.
И теперь Таня начинала понимать самое страшное: рядом с ними мать прожила целую жизнь, о которой собственные дети практически ничего не знали. Настоящую, трудную, наполненную заботами.
А Тане и Кириллу доставалась лишь привычная фраза:
— У меня всё хорошо. Не приезжайте лишний раз, дорога дорогая.
Вскоре во дворе возникло оживление.
— Везут… Марковну везут, — прошелестело среди собравшихся.
Люди начали расступаться.
По разбитой дорожке, поверх наскоро уложенных кем-то досок, несколько мужчин осторожно катили инвалидное кресло.
В нём сидела крупная пожилая женщина в платке и домашнем халате с оттопыренными карманами. Её тёмные, загорелые руки неподвижно лежали на коленях.
Ноги были укрыты пледом.
Возле крыльца возникла проблема. Кресло не проходило по ступенькам, колёса застревали, мужчины останавливались и снова пытались поднять его.
— Стойте, — попросила Василиса. — Не надо дальше катить. Занесите меня так. На руках, пожалуйста.
Четверо мужчин подхватили кресло вместе с сидевшей в нём женщиной и, тяжело кряхтя, внесли в дом.
Василису отвезли в тесную комнату к Раисе.
Таня последовала за ними и остановилась возле двери.
Позади неё встал Кирилл. Обычно такой большой и заметный, сейчас он словно старался занимать как можно меньше места.
Кресло подкатили ближе.
Василиса долго смотрела на Раису.
Постепенно её крупное старое лицо сморщилось, подбородок задрожал. Она подняла тёмную руку и потянулась вперёд, будто хотела прикоснуться к подруге, но не смогла дотянуться.
Рука бессильно опустилась обратно на плед.
— Раечка, — позвала Василиса. Слова давались ей тяжело, путались и обрывались. — Ну зачем же ты так… Почему раньше меня? Я ведь лежачая. Мне первой полагалось, а ты…
Она умолкла, пытаясь совладать с собой.
В маленькой комнате стало совсем тихо. Только с улицы долетал собачий лай, да изредка на дальней дороге проезжали машины.
Через некоторое время Василиса оглядела собравшихся.
— Люди добрые…
Её взгляд остановился сначала на Тане, потом на Кирилле.
— Вы ведь её дети? Таня и Кирюша? Она мне про вас столько рассказывала, что я вас будто всю жизнь знаю. А вижу впервые.
Таня только кивнула.
Ответить она не могла.
— Вы многого не знаете. А я вам расскажу.
Василиса прижала ладонь к груди, почти к самому горлу.
— Двадцать лет назад у меня ноги отказали. Слегла — и всё. Думала тогда, что долго не протяну. Кому я нужна? Мужа давно нет, детей мне Бог не дал. Сначала соседи заходили, помогали. Потом у каждого свои заботы, своя жизнь. И однажды пришла ваша мать.
Василиса ненадолго замолчала.
— Просто пришла. Ничего не объясняла. Принесла ведро воды, поставила возле порога, хлеб оставила на столе и ушла. Я ей вслед говорила: «Рая, зачем? Не надо». А она на следующий день опять появилась с водой.
Старушка тяжело перевела дыхание.
Слёзы уже текли по её щекам, но вытирать их Василиса не пыталась.
— И так двадцать лет, деточки. Утром придёт и вечером обязательно заглянет. Воду принесёт, хлеб купит. Если нужно — в аптеку сходит. Полы помоет. А иногда просто рядом посидит и поговорит со мной. Я-то лежачая… Ваша мама мне вместо ног стала. Вот как оно было. Двадцать лет она меня водой поила, чтобы я жила. Я благодаря ей одной столько и прожила.
Василиса снова посмотрела на Раису.
Губы её задрожали ещё сильнее.
— А теперь кто же мне воду принесёт, Раечка? Кто?
Кто-то из женщин в комнате заплакал. Мужчины возле стены зашмыгали носами и отвернулись.
Таня почувствовала влагу на собственных щеках.
Вытирать слёзы она не стала.
Ей почему-то казалось стыдным делать это перед Василисой — женщиной, которой её мать двадцать лет помогала своими натруженными руками, тогда как родные дети даже не знали об этом.
Кирилл всё ещё стоял в дверном проёме.
Огромный, молчаливый.
Голова опущена, плечи словно стали тяжелее.
Он не произнёс ни слова. Только один раз глубоко вдохнул, будто в комнате внезапно стало мало воздуха, а затем развернулся и вышел на тёмное крыльцо.
Таня последовала за братом.
Они встали рядом на тех самых двух ступеньках.
Молчали.
За огородами уже почти не было видно реки. В соседних дворах перекликались собаки.
Из дома доносились приглушённые голоса. Люди продолжали вспоминать Раису, рассказывали о ней, говорили, какой хорошей она была.
И вдруг одна пожилая женщина негромко произнесла, но Таня и Кирилл прекрасно услышали:
— Святая женщина была. Настоящая святая.
Кирилл некоторое время молчал.
— Слышала? — спросил он, не глядя на сестру.
— Слышала.
— Святая, — повторил брат. — А мы ей раз в год кулич привозили. Час посидим — и обратно торопимся…
Таня ничего не ответила.
Да и что здесь можно было сказать?
Её взгляд снова остановился на двух пустых оцинкованных вёдрах, стоявших в углу крыльца.
Старых, с погнутыми ручками, отполированными постоянным прикосновением ладоней.
Завтра Раиса уже не возьмёт их.
Теперь воду Василисе станет носить кто-нибудь другой. Возможно, Алла. Может быть, дед Сергей, пока здоровье позволяет.
А эти два ведра останутся здесь, пока кто-нибудь не уберёт их с крыльца в сарай.
Всю свою жизнь Таня была уверена, что прекрасно знает мать.
Обычная немногословная женщина, не привыкшая жаловаться и всегда самостоятельно справлявшаяся со своими трудностями.
Но для соседей Раиса, оказывается, была совсем другой.
Они считали её святой.
А сама мать так и не рассказала детям ни слова.
Теперь уже и спросить было не у кого…
