— Оль, — Костя поскрёб редкую щетину на подбородке и неловко кашлянул. — Ты их это… поставь на деликатный режим. Градусов на тридцать. А то после той машинки… ну, у Анжелы… катышки по внутреннему шву появились. Трут теперь.
Он протянул мне брюки.
От ткани ощутимо тянуло старым потом.
Костя стоял прямо на новом светлом линолеуме, который я собственными руками укладывала прошлой осенью. Осунувшийся, с сероватым, почти землистым лицом, с ремнём, глубоко врезавшимся под нависший живот.
Стоял и ждал, что я сейчас привычно вытру ладони о фартук и заберу у него грязные вещи.
В коридоре послышался скрип.
Из ванной вышел мой сын Миша, на шее у него висело полотенце. Он остановился на секунду, посмотрел на дерматиновый Костин баул, пристроенный возле зеркала в прихожей, затем перевёл глаза на брюки, которые тот всё ещё держал в руке.
Миша ничего не сказал.
Только дёрнул плечом, обошёл сумку стороной и скрылся у себя в комнате.
Я продолжала смотреть на серую ткань.
— Положи на корзину сверху, — сказала я и отвернулась к плите. — Я занята, готовлю.
Пять лет назад Костя ушёл отсюда с одним кожаным портфелем.
То утро я помню до мелочей.
На кухонном столе лежал листок в клеточку, прижатый солонкой:
«Оля, не ищи меня. Это любовь. Такое случается».
В спальне был раскрыт сейф. Дверца почему-то немного перекосилась.
Внутри — пустота.
Не осталось ни денег, которые мы откладывали Мише на учёбу, ни суммы, собранной на ремонт.
Зато примерно через неделю начались телефонные звонки.
Из банков.
— Ольга Викторовна, вы являетесь поручителем по автокредиту Константина Эдуардовича…
Потом начались бессонные ночи под непрерывный стрекот старой швейной машинки.
Игла прошивала комплекты постельного белья из бязи, в воздухе стояла тканевая пыль, от которой слезились глаза.
Днём я работала с цифрами в институте, вечером сводила накладные для двух небольших магазинов автозапчастей.
Я хорошо помню вкус самых дешёвых макарон.
И то, как каждое утро старательно замазывала тональным кремом тёмные круги под глазами.
Я полностью рассчиталась по его долгу за дорогую машину, на которой Костя увёз от меня свою двадцативосьмилетнюю Анжелику.
А теперь Анжелика оформила машину на себя, выставила Костю за дверь с единственным чемоданом, и он пришёл обратно ко мне.
Потому что здесь было тепло.
Здесь пахло яблоками.
И здесь не было долгов.
В воскресенье появилась свекровь.
Валентина Петровна сидела за обеденным столом и неторопливо пережёвывала тушёную говядину. Её вставная челюсть временами едва слышно постукивала.
— Мясо жестковатое получилось, Оленька. Ты его разве не отбивала? — Она аккуратно выплюнула жилку на край тарелки и промокнула губы бумажной салфеткой. — Ну да ладно. Зато теперь все снова дома. Костик-то как исхудал, одни скулы. Наверное, гастрит на нервной почве разыгрался.
Костя сидел рядом и молча ел картофельное пюре с таким сосредоточенным видом, будто разговор его совершенно не касался.
— Ну оступился человек, — продолжила Валентина Петровна, собирая пухлыми пальцами хлебные крошки со скатерти. — У кого не бывает? Пятьдесят лет, кризис возраста. Зато теперь всё — нагулялся. Его отмыть надо, откормить. Кому мы с тобой, Оля, нужны в наши пятьдесят четыре? А здесь всё-таки муж. Законный.
Я ничего не ответила.
Смотрела только на то, как Костя потянулся к полке с чашками.
Их у меня много, все разные.
А в дальнем углу стояла одна особенная — тёмно-синяя, с местами стёршейся позолотой.
Папина.
Я сама из неё не пила. Просто берегла.
Костя взял именно её.
Даже не посмотрел.
Бросил внутрь пакетик чёрного чая и налил кипяток почти до краёв.
Чай перелился через бортик.
Костя без всяких сомнений поставил мокрую чашку прямо на льняную скатерть.
На белой ткани тут же начало расплываться коричневое пятно.
Я смотрела, как оно становится всё шире, въедаясь в волокна.
Потом подошла, молча взяла чашку за горячие стенки и переставила в мойку.
— Валентина Петровна, — сказала я, вытирая руки кухонным полотенцем, — брюки Константина лежат в ванной. Можете забрать и постирать. У меня машинка сломалась. И ещё: это была чашка моего отца.
Костя застыл с куском хлеба в руке.
Свекровь перестала жевать.
— Оля, ну что ты из-за какой-то кружки? — Костя нервно повёл плечом. — Ну налил я в неё чай, подумаешь.
Я не ответила.
Открыла воду и стала мыть сковородку, слушая, как под струёй тихо шипит пена.
Прошла неделя, и даже запах в квартире изменился.
Костя начал выходить курить на балкон и стряхивать пепел прямо в мои горшки с геранью.
Вечерами телевизор орал на всю комнату: сначала новости, затем бесконечные политические передачи.
В среду Костя решил позвать гостей.
Пришёл мой брат Игорь с женой и ещё несколько Костиных приятелей.
Я стояла на кухне и нарезала колбасу.
Нож давно затупился, поэтому ломтики выходили кривыми и разной толщины.
Конечно. Наточить нож теперь было особенно некому.
Игорь стоял возле холодильника, пил прямо из бутылки и наблюдал, как я выкладываю нарезку на тарелку.
— Оль, ты это… выражение лица попроще сделай, — сказал он после очередного глотка. — Мужики в комнате сидят, а ты здесь ходишь, будто на весь свет обиделась. Вернулся же муж. Всё нормально теперь.
— Он оставил мне огромный долг, Игорь, — ответила я, сильнее надавливая на нож.
— Так ты же всё выплатила! Чего старое ворошить? Зато теперь не одна. А то вообще смешно — женщине за пятьдесят, а живёт с котом и взрослым сыном. Людям скажи — засмеют. Давай, неси колбасу. Костян там уже про бизнес рассказывает.
Я взяла блюдо с нарезкой и понесла его в гостиную. Один из Костиных приятелей во весь голос рассуждал о том, что сейчас якобы самое время «заходить в крипту», одновременно ковыряясь зубочисткой между зубами. Остальные важно кивали, будто слушали финансового гуру.
Я прошла мимо них в спальню. Хотела достать из комода чистые салфетки. Дверь туда оставалась чуть приоткрытой.
Свет в комнате не горел. Только с улицы через окно падала полоска света от фонаря.
Костя стоял ко мне спиной.
Верхний ящик моего комода был выдвинут. Среди аккуратно сложенного белья лежала старая жестяная коробка из-под печенья. В ней я держала наличные, понемногу откладывая с подработок на поездку в санаторий. После бесконечного шитья спина болела так, что иногда ночью я не могла нормально повернуться.
Костя стоял возле комода и пересчитывал мои деньги.
— Ты что делаешь?
Он резко дёрнулся.
Одна купюра выскользнула у него из пальцев и упала на ковёр.
Костя медленно повернулся ко мне, будто его застали не за воровством, а за самым обычным делом.
— Оль, мне зимнюю резину надо купить, — сказал он совершенно спокойно, даже не пытаясь закрыть коробку. — Моя уже совсем лысая, ещё с прошлого сезона. Потом верну. Вот работу найду — сразу отдам. Тут ведь немного, тысяч сорок примерно?
Я сделала шаг к нему.
Перед глазами мгновенно возник тот самый распахнутый сейф пятилетней давности. Пустые полки. Пропавшие накопления. Телефонные звонки из банков.
Я резко ударила его по руке ребром ладони.
Костя вскрикнул и выронил коробку.
Деньги разлетелись по полу веером.
Я присела, быстро сгребла купюры, запихнула их обратно в жестянку и так резко захлопнула крышку, что прищемила себе палец.
— Вон из спальни, — сказала я, засунула коробку поглубже в ящик и толкнула его бедром, закрывая.
— Ты совсем ненормальная? — Костя потирал запястье. — Я вообще-то твой муж! По закону у супругов всё общее!
— Из общего у тебя здесь только грязные следы на коврике в прихожей, — я подошла почти вплотную. — Иди обратно к своим приятелям. Пей, рассказывай байки. А завтра чтобы тебя в моём доме уже не было.
Костя перекосил губы, процедил что-то сквозь зубы и вышел, с силой хлопнув дверью.
Но на следующий день он не ушёл.
И через день тоже.
Просто потому, что идти ему было некуда.
В субботу Валентина Петровна решила устроить семейное застолье.
Разумеется, у меня дома.
Она явилась с двумя огромными пакетами продуктов и с порога распорядилась, что и как нужно приготовить. В результате я почти три часа стояла на кухне: резала салаты, жарила курицу, раскладывала закуски.
К вечеру собрались все.
Пришла Костина сестра Марина с мужем, приехал мой брат Игорь, появились племянники. Столы пришлось сдвинуть, чтобы всем хватило места.
Костя расположился во главе.
Рубашка на нём сидела туго, ткань натянулась на животе, между пуговицами местами выглядывала майка. Лицо раскраснелось, лоб блестел от пота. Он бесконечно промакивал его бумажной салфеткой и наливал себе снова и снова.
Родственники шумели, спорили, смеялись.
Валентина Петровна заботливо выбирала для сына самые хорошие куски курицы — то грудку подложит, то крылышко.
Я сидела почти у самой двери и смотрела на вилку в руке.
Один зубец немного загнулся. Я машинально пыталась выпрямить его пальцами.
— Минутку внимания! — неожиданно громко объявил Костя и с усилием поднялся со стула.
Разговоры стихли.
Игорь перестал жевать.
— Хочу сказать тост.
Костя обвёл собравшихся мутноватым взглядом и остановился на мне.
— За Ольгу. Да, я оступился. Да, полез куда-то там… искал чего-то. Но мужику иногда надо нагуляться, чтобы понять, где его настоящая гавань. Оля у меня женщина мудрая. Приняла обратно. Простила мои ошибки. И я тоже прощаю ей её… ну, эти женские нервы.
Свободную руку он засунул в карман брюк.
Долго там копался, звеня ключами.
Наконец достал маленькую бордовую коробочку. Края у неё были потёртые, кое-где уже проступал белый картон.
— Вот! В знак моей любви!
Он протянул коробочку через стол и локтем задел салатницу.
Посуда звякнула.
Костя откинул крышку.
На маленькой поролоновой подушечке лежало кольцо.
Я сразу его узнала.
Это было кольцо моей племянницы Насти.
Три года назад я подарила его ей на шестнадцатилетие. Летом Настя потеряла кольцо на даче и страшно переживала, даже плакала. Мы искали его всей семьёй, но так и не нашли.
Получается, Костя нашёл.
И теперь преподносил мне чужой подарок как доказательство своей «любви».
Валентина Петровна умилённо сложила ладони на груди.
Игорь одобрительно хмыкнул.
Я даже не протянула руку.
— Костя. Убери коробку.
— Оленька, ну чего ты? Я же от души… — тут же встряла Валентина Петровна и даже приподнялась со стула.
— Сядьте.
Я произнесла это совершенно спокойно.
Но свекровь осеклась и медленно опустилась обратно.
Я смотрела прямо на влажный Костин лоб.
— Тебя выгнали. Анжелика выставила тебя за дверь, как ненужную старую вещь.
— Оля! Ты что такое при людях говоришь?! — Игорь ударил кулаком по столу. — Зачем мужика позорить?!
— Я его не позорю. Он сам прекрасно справился, — ответила я и повернулась к брату. — А вы все сидите здесь, едите приготовленную мной еду и чуть ли не аплодируете ему. Вы действительно думаете, что он вернулся ко мне потому, что раскаялся?
Я поднялась.
Подошла к комоду у стены, открыла ящик и достала из-под стопки полотенец белый конверт с логотипом лаборатории.
Вернувшись к столу, бросила его рядом с бордовой коробочкой.
— Вчера курьер принёс. Костя просто забыл поменять адрес доставки в приложении.
Костя уставился на конверт.
По его виску медленно скатилась капля пота. Прочертила блестящую дорожку и упала на воротник рубашки.
— Здесь результаты его анализов, — сказала я, обводя взглядом притихших родственников.
Марина перестала жевать.
У Игоря рот слегка приоткрылся.
— Показатели печени превышены во много раз. Билирубин очень высокий. Я вчера связалась со знакомым врачом. По его словам, состояние крайне тяжёлое, похоже на запущенный цирроз. Нужна строгая диета, лекарства, постоянное лечение и капельницы.
В комнате воцарилась такая тишина, что слышно было, как работает холодильник на кухне.
Я продолжила:
— Для госпитализации тебе понадобились оригиналы анализов с печатями. Ты заказал доставку, только старый домашний адрес в профиле изменить забыл. А Анжелика, судя по всему, узнала о твоём диагнозе раньше меня.
Я посмотрела на Костю.
Теперь он сидел, опустив голову и разглядывая собственные колени.
— Больной человек без денег ей оказался не нужен. Вот ты и пришёл сюда. Не потому что вспомнил про семью. А потому что рассчитывал, что я стану за тобой ухаживать. Буду готовить тебе диетическую еду, покупать лекарства, оплачивать лечение. Что я потрачу на тебя те деньги, которые собирала для себя на санаторий.
Я чувствовала, как голос становится всё холоднее.
— Ты пришёл сюда доживать, Костя. Рассчитывал, что если однажды перестанешь вставать, я буду тебя кормить, мыть и обслуживать.
Валентина Петровна резко втянула воздух.
Её лицо пошло красными пятнами.
— Как ты можешь… — прошептала она, прижав ладонь к груди. — Он твой муж! Отец твоего ребёнка! Он больной человек!
— Моим мужем он перестал быть для меня пять лет назад, когда забрал деньги из сейфа и оставил на мне свой кредит.
Я взяла со стола бордовую коробку с Настиным кольцом и бросила её Косте на колени.
— У тебя десять минут. Берёшь свой баул и уходишь. Если через десять минут ты всё ещё будешь здесь, я вызываю полицию.
— Оля, да ты просто зверь! — выкрикнула Марина и вскочила со стула. — Нельзя же так! Надо по-человечески!
— Вот и забирай брата к себе, Марина. По-человечески. Будешь варить ему каши и ухаживать.
После этого все начали собираться одновременно.
В прихожей толкались, путались в одежде, искали обувь.
Костя долго натягивал свои растоптанные ботинки. Дышал тяжело, придерживаясь ладонью за стену. Под его пальцами немного смялись обои.
На меня он так ни разу и не посмотрел.
Куртку застегнул криво, не попав пуговицами в нужные петли.
Потом поднял дерматиновый баул и вышел на лестничную площадку, медленно шаркая ногами.
Я закрыла дверь.
Прошла на кухню и распахнула форточку.
В квартиру ворвался холодный осенний воздух.
Мне хотелось, чтобы он выветрил всё.
Табачный запах.
Тяжёлый дух застолья.
И Костю.
Прошёл почти год.
Теперь на моём балконе цветут петунии.
Я сама сделала для них деревянные ящики, потом выкрасила их в белый цвет. От влажной земли пахнет торфом и сыростью. Мне нравится этот запах.
Летом я наконец съездила к морю.
Одна.
Сидела на тёплой гальке, слушала, как вода перекатывает камешки, и ела горячую кукурузу, обжигая пальцы.
Там, в небольшом пансионате, я познакомилась с Сергеем.
Он инженер-мостовик.
Не произносит пафосных тостов.
Не объясняет мне, как правильно жить.
По субботам Сергей приходит ко мне.
Сам достаёт ручную кофемолку и начинает молоть зёрна. Стоит у кухонного стола, неспешно крутит ручку, и по всей квартире расходится густой, чуть горьковатый аромат свежего кофе.
Мы пьём его из одинаковых белых чашек.
Иногда почти не разговариваем.
И это молчание меня совершенно не тяготит.
Миша звонит по воскресеньям по видеосвязи. Показывает свою новую съёмную квартиру, смеётся, рассказывает новости.
А Костя теперь живёт у Валентины Петровны в её небольшой однокомнатной квартире.
Вернее, уже почти не живёт, а доживает.
Об этом случайно проговорился Игорь. Позвонил мне недавно нетрезвый, снова просил одолжить денег.
Сказал, что Костя почти перестал вставать.
Кожа пожелтела. Живот сильно увеличился из-за скопившейся жидкости.
Валентина Петровна одна тащит его до туалета, жалуется соседям, звонит родственникам и плачет, что больше не выдерживает. Говорит, что вся квартира пропахла лекарствами и больным телом.
Игорь по-прежнему меня ненавидит.
Называет «бездушной женщиной, бросившей больного человека».
А мне всё равно.
