Я пыталась застегнуть набитый до отказа Вадимов чемодан. Молния на его старом «Самсоните» вечно застревала на углу, и мне пришлось придерживать крышку коленом, одновременно дёргая бегунок обеими руками.
Именно в этот момент из бокового кармана с сеткой на ковёр выпала маленькая коробочка.
Чемодан лежал на боку, поэтому футляр просто выскользнул наружу, словно его небрежно сунули туда в последний момент.
Я подняла находку.
Коробочка была дешёвой, явно китайской, обтянутой бледно-розовым бархатом. Вдоль края крышки застряли мелкие ворсинки. Внутри лежали серьги-гвоздики с голубыми гранёными камешками, которые должны были изображать топазы.
Мне подобные украшения носить было нельзя. От любого металла, кроме золота, уши почти сразу воспалялись, мочки краснели и начинали болеть.
— Это что такое? — спросила я у мужа.
Вадим как раз вышел из ванной и вытирал шею полотенцем с вышитым утёнком.
Увидев коробочку у меня в руке, он остановился. Кадык резко дёрнулся. Муж несколько раз моргнул, зачем-то посмотрел сначала на ботинок возле шкафа, затем снова на меня.
— Ань… давай не сейчас, — выдавил он. — Я в воскресенье вернусь из командировки, тогда и поговорим.
Он скомкал полотенце, бросил его на кровать, торопливо оделся и ушёл.
Через пару часов я стояла на кухне и отмывала сковороду, когда зазвонил телефон.
Номер был незнакомый.
Едва я ответила, мужской голос быстро произнёс:
— Анна Викторовна? На трассе авария произошла. Ваш муж пострадал. Он жив, его скорая увезла в областную больницу.
У меня потемнело перед глазами. Я вцепилась пальцами в край мойки и только поэтому не упала.
На четвёртом этаже больницы под потолком раздражающе мигала длинная лампа. Из сестринской доносился ровный гул холодильника. Воздух был тяжёлым, пахло лекарствами, сырой штукатуркой и перекисью. В одном месте на потолке расползлось мокрое пятно.
Я почти бежала по скользкому линолеуму с мелкими жёлтыми точками.
Возле двери с табличкой отделения интенсивной терапии сидела Раиса Григорьевна. Видимо, ей тоже успели сообщить об аварии.
Свекровь гладила по плечу молодую женщину в ярко-зелёном плаще. Та всхлипывала, икала и комкала в кулаке мокрую салфетку.
— Алиночка, успокойся, тише, — шептала Раиса Григорьевна.
Девушка подняла голову и посмотрела на меня.
Я видела её впервые.
Она была красивой, лет двадцати пяти, с аккуратной короткой стрижкой. А в ушах блестели маленькие серьги-гвоздики с голубыми камнями.
Те самые.
— Здравствуйте, — отчётливо сказала я, обращаясь сразу к обеим.
Свекровь вздрогнула, быстро оглядела меня и плотно сжала губы.
В этот момент дверь отделения открылась с тихим писком. В коридор вышел хирург в помятой синей форме. В руке он держал шариковую ручку и несколько раз щёлкнул кнопкой.
— Кто жена?
— Я, — ответила я.
Врач посмотрел на меня поверх очков.
— Множественные травмы. Повреждены шейные позвонки, тяжёлая черепно-мозговая травма. Давление пока поддерживаем препаратами. Жить будет, но вы должны понимать, что восстановление предстоит долгое.
Он сделал небольшую паузу.
— Понадобится постоянный уход. Катетеры, судно, профилактика пролежней, питание через зонд. Это не на несколько недель. Возможно, на многие месяцы.
Раиса Григорьевна шумно втянула воздух.
Алина перестала икать и замерла с приоткрытым ртом.
— Как это… судно? — растерянно переспросила она, поправляя воротник плаща. — У Вадима же хорошая страховка. Он говорил, что в случае чего ему положена отдельная палата и сиделка.
Хирург снял очки и почесал переносицу дужкой.
— Страховка услуги сиделки не покрывает, — сухо ответил он.
После этого врач направился к сестринскому посту, шаркая резиновыми сабо.
Алина отступила назад. Затем ещё на шаг. Перекинула ремешок сумочки через плечо и едва не задела швабру, оставленную уборщицей у стены.
— Я тогда, наверное, пойду, — быстро проговорила она. — Мне проект нужно закончить до вторника. И вообще мы с ним уже… всё. Мы решили расстаться.
Она резко повернулась и почти побежала по коридору.
Яркий плащ мелькнул за стеклянными дверями.
Раиса Григорьевна вскочила так быстро, что салфетка упала с её колен.
— Алина! Подожди! Вы же билеты к морю купили! Алина!
Но двери лифта уже закрывались. Раздался короткий сигнал, металлические створки сомкнулись, скрывая девушку.
Я посмотрела на свекровь.
Раиса Григорьевна поджала губы. Её подбородок мелко задрожал, однако она почти сразу взяла себя в руки.
— Чего уставилась? — звонко и резко спросила она. — Да, любовница это его. И что теперь? Мужику тридцать пять лет, ему дети нужны, наследники. А ты всё работой своей занимаешься, карьеру строишь.
Она махнула рукой в сторону лестницы.
— Ладно, хватит стоять. Спускайся в аптеку. Купи впитывающие пелёнки, размер шестьдесят на девяносто. Ещё антисептик и влажные салфетки. Салфеток бери большую упаковку. Чего смотришь? Иди уже.
Я молча разглядывала пуговицу на её куртке. Она держалась на одной тонкой нитке и покачивалась при каждом движении.
В ушах гудело.
Значит, любовница.
И свекровь всё знала.
Розовый футляр из чемодана, серьги и странная реакция Вадима — всё сложилось в одну картину.
Украшения предназначались не мне, а этой самой Алиночке.
— В аптеку я не пойду, — медленно сказала я. — И раз ваша Алиночка только что отказалась от Вадима, то пелёнки, катетеры и всё остальное теперь становятся вашей заботой.
Я развернулась и направилась к лестнице, не желая ждать лифт.
— Ах ты… — выкрикнула свекровь мне вслед и выругалась. — Всё тебе вернётся! Ещё пожалеешь! Ноги у тебя отнимутся!
Я даже не обернулась.
Вернувшись домой, первым делом позвонила Женьке.
Подруга приехала примерно через сорок минут.
Мы сели на кухне, и я пересказала ей всё, что произошло: коробочку, серьги, аварию, девушку в зелёном плаще, признание свекрови и слова врача.
Женька слушала молча. Она взяла шоколадное печенье, разломила его на несколько частей и стала складывать кусочки аккуратной горкой на блюдце.
Закончив, стряхнула с пальцев крошки и внимательно посмотрела на меня.
— Давай только честно, — сказала она. — Ты ушла из больницы, потому что увидела его любовницу и разозлилась? Или потому что поняла: стоит тебе зайти в палату, увидеть Вадима в трубках и капельницах — и ты уже не сможешь уйти?
Я резко дёрнула ногой и ударилась о ножку стола.
Чай выплеснулся из синей кружки на клеёнку.
Женька была права.
Если бы я вошла в палату, услышала сигналы приборов, увидела бинты, провода и неподвижного Вадима, я бы осталась.
Я начала бы искать врачей, занимать деньги, покупать лекарства. Месяцами меняла бы пелёнки и переворачивала человека, который за моей спиной завёл другую женщину.
— Я испугалась, — призналась я, тяжело выдохнув. — Испугалась, что сама себя туда привяжу. Своими руками закопаю всю свою жизнь рядом с ним.
— Значит, правильно ушла, — спокойно сказала Женька и придвинула ко мне блюдце. — У него мать есть. Она ради любимого сыночка и квартиру продаст, и всё остальное отдаст. Они справятся без тебя.
«Наверное, так и есть», — подумала я.
Квартира была оформлена на Вадима. Разбираться с документами, делить имущество и спорить со свекровью у меня не было ни сил, ни желания.
Сначала я пожила у Женьки, а потом сняла небольшую квартиру.
Несколько раз мне хотелось позвонить Раисе Григорьевне и спросить, как чувствует себя Вадим.
Рука уже тянулась к телефону.
Но затем я вспоминала её перекошенное лицо, болтающуюся пуговицу и проклятия, которые она кричала мне вслед.
И номер не набирала.
Позже общие знакомые рассказали, что Раиса Григорьевна продала дачный участок, заложила какие-то вещи и теперь оплачивает сыну лечение и реабилитацию.
«Значит, всё-таки справилась», — подумала я.
Было утро четырнадцатого августа.
Я пила кофе, когда в мессенджере появилось сообщение от незнакомого профиля без фотографии.
«Ань, это Вадим. Пожалуйста, не блокируй. Просто выслушай».
Следом поступил видеозвонок.
Я несколько секунд смотрела на экран, но всё же ответила.
Сначала в кадре появился серый больничный потолок, потом изображение задрожало и опустилось ниже.
Вадим сидел в инвалидной коляске с высокой спинкой и крупными колёсами.
На нём была фланелевая рубашка, которая висела на исхудавших плечах, словно на пустой вешалке. Волосы на висках отросли неровными клочками. Через лоб тянулся свежий багровый шрам.
Позади коляски стояла Раиса Григорьевна.
Она заметно ссутулилась. Волосы были кое-как собраны в растрёпанный пучок. На ней висела старая выцветшая футболка.
— Аня… — произнёс Вадим.
Он говорил медленно, с трудом растягивая слова. Уголок губ у него подрагивал.
Вадим попытался приподнять левую кисть с подлокотника. Пальцы слегка пошевелились, рука поднялась на несколько сантиметров и сразу безвольно упала.
— Прости меня… Я был идиотом. Пока лежал здесь, много думал. Алина… она номер поменяла. Мама одна со мной осталась.
Раиса Григорьевна наклонилась к телефону, и её лицо заняло почти весь экран.
— Анечка, прости меня, старую дуру. Денег совсем не хватает. Лекарства очень дорогие, некоторые приходится искать, а заменители ему плохо подходят. Массаж нужен ежедневно. Я уже спину сорвала, когда его переворачиваю.
Она провела ладонью по лицу.
— Возвращайся, Аня. Квартира пустует. Соседка сказала, что ты съехала. Приезжай. Вдвоём мы его обязательно поставим на ноги.
Вадим тихо мычал, соглашаясь с матерью.
Раиса Григорьевна вытерла нос тыльной стороной ладони.
Они оба смотрели в камеру, моргали и ждали моего ответа.
Наверное, ожидали, что я начну кричать, вспоминать любовницу и розовую коробочку с серьгами.
Но мне не хотелось ни ругаться, ни упрекать.
Я прислушивалась к себе, пытаясь понять, что осталось внутри.
И неожиданно вспомнила, как несколько дней назад нашла среди вещей старую Вадимову бритву, которую случайно забрала при переезде.
Я просто выбросила её в мусоропровод и отправилась в магазин за хлебом.
Без слёз, воспоминаний и колебаний.
И сейчас с той же пугающей ясностью поняла: я не хочу возить Вадима по врачам, искать массажистов, тратить деньги на лекарства и покупать впитывающие пелёнки.
Не хочу.
— Я не сержусь на вас, — наконец произнесла я. — Вадим, желаю тебе восстановиться. Занимайся, лечись и не сдавайся.
— Ань? — он дёрнул здоровым плечом, и камера немного сместилась. — Так ты приедешь? Адрес тебе отправить?
— Нет, — ответила я и покачала головой. — Я не приеду. Твоя мама ведь правильно сказала: я карьеристка. Работа не позволит мне стать твоей сиделкой. Всего доброго.
Я завершила звонок и сразу заблокировала этот номер.
В тот же день подала документы на развод.
Но тот разговор ещё долго не выходил у меня из головы.
Прошло уже полгода, а я до сих пор иногда возвращаюсь к нему мысленно.
И каждый раз задаю себе один и тот же вопрос: не слишком ли жестоко я поступила с человеком, который когда-то был моим мужем?
Возможно, следовало забыть обиду и проявить сострадание?
Или милосердие не должно означать, что ради предавшего тебя человека нужно окончательно отказаться от собственной жизни?
