Юрий лежал на диване в тех самых штанах, в которых я видела его утром перед уходом, и впервые за долгое время мне стало все равно.
Раньше я раздражалась.
Раньше мысленно заводилась с пол-оборота: вот я поднялась затемно, вот ехала через весь город, вот отработала смену, вот взяла еще один заказ, вот вернулась домой почти без сил. А он как лежал с телефоном на диване, так и лежит.
Так мы жили уже давно.
Еще с тех пор, когда в коридоре висели зеленые обои. Потом они стали бежевыми — переклеивала их я. Юрий тогда сказал, что в выходной хочет отдохнуть.
Он вообще всегда хотел отдохнуть.
Выходных у него было столько, что я иногда сама путалась: он действительно ходит на работу или мне уже кажется?
Нет, работал.
Уходил на смену, возвращался домой и сразу ложился на диван до следующего утра.
Получал он немного — примерно столько, сколько я набирала за полмесяца дополнительных заказов. Но его это не тревожило.
— Мы же команда, — говорил Юрий, когда я пыталась заговорить о деньгах.
Команда.
Только в этой команде почему-то бежала одна я.
В тот вечер я вернулась после очередной подработки. Делала верстку каталога для мебельной компании. Целый день провела в чужом офисе, переставляя по макету изображения шкафов, тумб, столов и кресел.
Заплатили за это столько, что хватило бы примерно на неделю — если покупать продукты по акциям и не позволять себе ничего лишнего.
На кухне пахло чем-то острым, пряным, явно из доставки.
На столе стояла чистая тарелка Юрия — он уже поел. Рядом валялась скомканная салфетка и пустая банка от газировки.
Я открыла мусорное ведро и увидела упаковку.
Яркую, с логотипом службы доставки.
Внутри лежал чек.
Я достала его, расправила пальцами и посмотрела на сумму.
За один обед Юрий заплатил ровно столько, сколько я всю неделю откладывала в конверт.
На отпуск.
На море.
На то самое море, которого я не видела так давно, что уже почти забыла, как пахнет горячий песок и соленый ветер.
Юрий в это время был в комнате. Я слышала, как из его телефона что-то невнятно бубнит.
Потом он заглянул на кухню, увидел чек у меня в руках и сказал:
— Ну-у… Я есть хотел. А готового ничего не было.
Я положила чек на стол, разгладила его ладонью и посмотрела на мужа.
— С этого месяца каждый питается за свой счет. За свои желания и удобства платишь сам.
— Да ладно тебе, — он лениво махнул рукой. — Разберемся.
И ушел обратно на диван.
Даже тарелку за собой не убрал.
Я посмотрела ему вслед.
Широкая спина.
Домашние штаны с вытянутыми коленями.
Шлепанцы шаркают по линолеуму.
Здоровый, крепкий мужчина. Мог бы работать больше. Мог бы помочь. Мог бы хотя бы попытаться что-то изменить.
Но зачем?
Ему и так было удобно.
Я еще немного постояла на кухне, потом смяла чек и бросила его обратно в ведро.
Внутри давило.
Не обида даже.
Что-то тяжелое, плотное, будто камень положили под ребра.
Потом я достала свою тарелку, положила рыбу с вареной картошкой, села за стол и поела молча.
Он мог разогреть себе то же самое.
Но заказал доставку.
Потому что так проще.
Потому что деньги у нас, по его мнению, были «общие», а не мои.
После ужина я вымыла посуду, выключила свет и легла спать.
В воскресенье я снова взяла дополнительный заказ.
Вернулась домой ближе к обеду и услышала из комнаты голоса. Разговаривали Юрий и его мать.
Свекровь, Ирма Евгеньевна, приезжала редко, но каждый раз ее визит попадал точно в больное место.
— Юрочка, — говорила она, — мужчине нужно домашнее тепло. Нормальная жена должна дома быть, суп варить, а не бегать по заработкам.
Юрий кивал.
Не спорил, не соглашался вслух — просто кивал, как игрушечная фигурка на панели машины.
Ирма Евгеньевна повернулась ко мне.
— Жанна, я, конечно, не вмешиваюсь. Но Юрочка заслуживает заботы. Он не гуляет, ничем дурным не занимается, на работу ходит. Что тебе еще нужно?
— Ирма Евгеньевна, — сказала я спокойно, — супы я готовлю. Рубашки ему глажу. Стираю, убираю, продукты покупаю. И при этом почти одна оплачиваю квартиру, еду и коммунальные счета. Юра в это время лежит на диване. Это просто информация для вас.
Свекровь так сильно поджала губы, что они побелели.
Юрий поднял глаза и тихо сказал:
— Жанн, ну зачем при маме?
— А при ком? — спросила я. — Тебе говорю — ты не слышишь.
Ирма Евгеньевна поднялась, одернула кофту и пошла собираться.
Юрий проводил ее до двери.
Я услышала щелчок замка.
Через минуту он вернулся, сел на свое обычное место и снова уткнулся в телефон.
В понедельник на работе мы разговорились с Оксаной.
Она хорошо знала Юрия и все наши домашние истории тоже знала почти наизусть.
Оксана сказала:
— Знаешь, когда я развелась, думала, что одной будет тяжело. А оказалось почти то же самое. Только мужские носки стирать перестала.
Она засмеялась.
Я тоже улыбнулась.
А потом вдруг замолчала.
Эта фраза застряла у меня в голове на весь день.
Я думала о ней в обед.
Потом в автобусе.
Потом вечером, когда лежала в темноте и смотрела в потолок.
«Почти то же самое».
С Юрием и без Юрия у меня действительно было почти одинаково.
Даже не почти.
Совсем одинаково.
По дороге домой я поймала себя на том, что мысленно считаю, сколько может стоить аренда маленькой квартиры в нашем районе.
И впервые не остановила эту мысль.
Раньше останавливала.
Теперь — нет.
Через несколько дней за ужином Юрий вдруг сказал:
— Жанн, у нас на работе корпоратив будет. Все с женами идут. Пойдешь?
Я ответила, что подумаю.
На следующий день мы с Оксаной сидели в подсобке во время перерыва.
Она как бы между прочим сказала:
— Слушай, мой знакомый, начальник склада, предлагал твоему Юрке подработку. Нормальные смены, график удобный, рядом с домом. А он отказался. Сказал, что ему хватает.
Я сидела и смотрела на свои руки.
Пальцы побелели от того, как сильно я их сжала.
Мне не было больно.
Даже обидно уже не было.
Просто стало ясно.
Очень ясно.
Как надпись на вывеске.
Он не изменится.
Не потому, что не может.
А потому, что не хочет.
Ему хватает.
А мне — нет.
И разница между этими двумя вещами оказалась всем, что мне нужно было понять.
На корпоратив я все-таки согласилась пойти.
Юрий увидел меня нарядной и сказал:
— О, красивая.
Так, будто впервые за долгое время вообще меня заметил.
Корпоратив оказался скромным.
Коллеги Юрия с женами, начальство, несколько накрытых столов, закуски на тарелках.
На людях Юрий оживлялся. Это я знала давно. Он умел казаться легким, приятным, веселым.
Улыбался.
Шутил.
Даже пытался ухаживать за мной.
А потом один его коллега, сидевший напротив, спросил:
— Юр, летом куда-нибудь собираетесь?
Юрий выпрямился, откинулся на спинку стула и громко, на весь стол, сказал:
— На море поедем. Уже отложили.
Я перестала жевать.
«Отложили».
«Мы».
Откладывала только я.
А он сказал — «мы».
Значит, он нашел конверт.
И решил, что это общее.
Потому что у нас, видите ли, все общее.
Потому что «мы же команда».
Я положила вилку на стол.
— Юра, — сказала я.
Он посмотрел на меня. И остальные тоже.
— Не мы отложили. Я отложила. Это мои деньги.
За столом стало тихо.
— Я каждую неделю откладывала понемногу. Брала дополнительные заказы. Экономила на продуктах. Ты в это время лежал дома и заказывал доставку. Ты отказался от подработки, потому что тебе хватает. Вот именно — тебе хватает. А мне нет.
— Жанна… — начал он растерянно.
Я не дала ему договорить.
— Ты сказал: «мы отложили». Но «мы» — это когда двое идут в одну сторону. Когда оба стараются. А я все это время старалась одна. Ты называешь нас командой, но сам даже не двигаешься. Поэтому на море я поеду одна. На свои деньги.
Повисла пауза.
Жена его коллеги напротив опустила глаза в тарелку.
Юрий сидел с приоткрытым ртом.
Он выглядел не злым.
Не оскорбленным.
Скорее потерянным.
Как человек, который действительно не понимает, что только что произошло.
Я встала и вышла из кафе.
На улице пахло мокрым асфальтом. Пока мы сидели внутри, прошел дождь.
Я вдохнула глубоко — так глубоко, что даже ребра заболели.
На море я действительно съездила.
Одна.
Потом подала на развод и сняла небольшую однокомнатную квартиру.
Маленькую, с окном во двор.
После расставания Юрий еще какое-то время звонил.
Не каждый день, но часто.
Говорил, что скучает.
Что не понимает, зачем я все разрушила.
Что можно было «нормально поговорить».
На подработку он так и не устроился.
Переехал к матери.
Ирма Евгеньевна встретила его с радостью, а потом сразу позвонила мне и сообщила, что это я разрушила семью.
Я выслушала и положила трубку.
Работаю я сейчас столько же.
Дополнительные заказы беру.
Устаю не меньше.
Но теперь все, что я зарабатываю, принадлежит мне.
Родственники до сих пор осуждают меня за тот разговор при всех.
И я сама иногда думаю: наверное, можно было не устраивать это за общим столом.
Но потом задаю себе другой вопрос.
А как еще он бы услышал?
