Егор неторопливо собирал чемодан, будто специально растягивая каждое движение. Рубашки он складывал с необычайной аккуратностью, тщательно разглаживая каждую складку. Обычно вещи летели в сумку как попало, скомканные и небрежно запихнутые. Но сегодня всё было иначе.
Казалось, он ждал, что я остановлю его.
Мы прожили вместе немало лет. Я работаю мастером маникюра прямо у себя дома — принимаю клиенток на кухне. Складной столик, коробка из-под обуви с лаками, лампа на прищепке — вот и весь мой салон. Егор трудился сварщиком, большую часть времени проводя на вахтах.
Когда возвращался домой, практически никуда не выходил. Крепкий, коренастый мужчина, который к пятидесяти не располнел, а словно стал ещё плотнее и собраннее.
Наверное, правильнее было бы сказать ему:
— Решил уйти — уходи.
Но вместо этого я стояла в прихожей и просила его остаться.
Сейчас это кажется нелепым, но тогда я действительно надеялась, что он передумает.
Он ушёл.
С чемоданом.
Не обернувшись ни разу.
Прощание получилось почти театральным.
Перед тем как застегнуть молнию на чемодане, Егор задержался в прихожей, провёл рукой по вешалке, где ещё висела его куртка, долго посмотрел на меня.
Хотел что-то сказать.
Но лишь пожал плечами.
Вечером позвонила его мать — Тамила.
Невысокая, плотная женщина с неизменной химической завивкой и привычкой перебивать собеседника.
Она сразу заговорила громко и уверенно, будто заранее знала, что спорить с ней никто не станет.
— Мой сын всегда знает, где его ценят, — заявила она. — А ты подумай над своим поведением, Катя.
Я действительно думала.
Первую неделю меня поражала непривычная тишина.
Никто не переключал телевизор.
Не хлопал холодильником.
Не спрашивал каждые пять минут:
— Где мои ключи? Где мои носки? Где моя куртка?
Дочь звонила из общежития, интересовалась, как мои дела.
Я отвечала:
— Всё хорошо.
И, пожалуй, это была правда.
Самое странное — я так ни разу и не расплакалась.
Наверное, накопилась такая усталость, когда внутри уже ничего не остаётся. Глаза сухие, тело словно налито свинцом, а единственное желание — чтобы тебя никто не тревожил.
Клиентки продолжали приходить на маникюр.
Они рассказывали о мужьях, детях, свекровях, семейных проблемах.
Я подпиливала ногти, молча кивала и думала совсем о другом.
О потрескавшейся коже рук от жидкости для снятия лака.
О больной спине, которая к вечеру ныла так, что хотелось лечь прямо на пол.
Но главное — дома стало спокойно.
Никто больше не заглядывал через плечо и не интересовался, кто мне звонил и зачем.
Через неделю я перебирала шкаф в поисках зимних стелек.
И случайно наткнулась на его клетчатую синюю рубашку, ту самую, в которой он обычно ездил на рыбалку.
Не заметив сама, поднесла её к лицу.
Постояла несколько секунд.
Потом аккуратно положила обратно.
Ещё спустя неделю всё-таки позвонила ему.
Наверное, не потому что скучала.
Хотя кто знает…
Просто его дрель занимала целую полку в кладовой, а мне нужно было поставить туда банки с вареньем.
— Забери свою дрель, — попросила я. — Мне место нужно.
После короткой паузы он ответил:
— В субботу заеду.
И действительно приехал.
Но получилось странно.
За дрелью приехал, а дрель так и осталась стоять на месте.
Сам же Егор задержался.
Я его не приглашала.
Он тоже ничего не просил.
Просто разулся, сел на кухне, и мы долго молча пили чай.
Потом он съездил за своими вещами.
И снова поселился дома.
Будто ничего и не случилось.
Я решила, что, наверное, так бывает.
Вернулся он другим.
Сначала я этого словно не замечала.
Или просто не хотела замечать.
Потом всё стало очевидно.
Он начал интересоваться моим телефоном.
Не напрямую.
Как бы между прочим.
— Кто тебе сейчас звонил?
— А этот номер чей?
Когда приходили клиентки, Егор выходил из комнаты, здоровался, задерживался рядом.
Женщины переглядывались.
Я улыбалась.
Но внутри появлялось неприятное ощущение, словно холод постепенно поднимался откуда-то изнутри.
Во время ужина он всё чаще говорил:
— Без меня ты всё равно не справишься.
Или:
— Кому нужны твои лаки?
Он произносил это спокойно.
Без злости.
Как будто обсуждал погоду.
И именно эта спокойная интонация пугала сильнее всего.
Я молчала.
Но постепенно заметила одну вещь.
Каждый раз, когда Егор снова уезжал на вахту, мне становилось легче дышать.
Я открывала окно.
Включала радио.
Садилась с кружкой чая.
И ловила себя на мысли, что совсем не хочу его скорого возвращения.
Однажды, пока его не было, ко мне зашла соседка Виктория.
Вика жила одна, после развода.
Работала инженером.
Всегда энергичная, в своей любимой тёплой жилетке.
Мы заварили крепкий чай.
Она принесла баранки.
Разговор за разговором.
О заводе.
О начальстве.
Об отпуске, которого снова не будет.
Потом вдруг замолчала.
Посмотрела прямо на меня и сказала:
— Знаешь, Катя… Самое тяжёлое — это вовсе не когда мужчина уходит. Самое тяжёлое начинается тогда, когда он возвращается.
Она говорила о своей жизни.
О бывшем муже.
Но её слова неожиданно задели меня.
Я долго о них думала.
Хотя вслух просто перевела разговор на другую тему.
Ночью эти слова снова всплыли в памяти.
«Самое страшное — когда возвращаются…»
Утром я молча перенесла все свои рабочие принадлежности — лаки, пилочки, лампу и складной столик — из кухни в комнату дочери.
Когда Егор приехал с очередной вахты, спокойно сказала:
— Теперь это мой кабинет. Пожалуйста, сюда не заходи.
Он удивлённо посмотрел на меня поверх очков.
Но спорить не стал.
После этого всё изменилось.
Постепенно.
Не сразу.
Сначала он начал оставлять свои вещи на виду.
Потом аккуратно складывал рубашки стопкой на тумбочке.
Достал из-под кровати старый чемодан.
Словно снова готовился уйти.
Я всё видела.
И ничего не говорила.
Однажды без предупреждения приехала Тамила.
Как она выразилась:
— По-женски поговорить.
Говорила она громко, так что слышал весь подъезд.
— Катерина! Ты совсем с ума сошла? Мужик из дома уходит, а ты всё ногти красишь!
Егор тем временем находился в комнате.
Демонстративно собирал вещи.
Я слышала шуршание пакетов.
Он явно ждал продолжения.
Свекровь без приглашения прошла на кухню, уселась за стол и принялась читать мне длинную лекцию.
Что мужа нужно ценить.
Что я плохая жена.
Что её сын достоин гораздо лучшей женщины.
Потом громко крикнула:
— Сынок! Не переживай! Всё правильно делаешь! Она тебя не ценит. Как и та женщина раньше не ценила. Вот останется опять одна — тогда поймёт.
И именно в этот момент я почувствовала:
всё.
Достаточно.
Не знаю, что было у него с той женщиной.
Но лично с меня хватит.
Я молча подошла, подняла его чемодан и поставила возле входной двери.
Затем широко распахнула дверь.
Ручка громко ударилась о стену.
Егор вышел из комнаты и застыл.
Тамила тоже замолчала.
Они оба смотрели на меня так, словно впервые увидели.
Я неожиданно улыбнулась.
— Наконец-то, — сказала спокойно. — А ведь я ещё с зимы ждала именно этого.
— Ты сейчас серьёзно? — растерянно спросил Егор.
— Абсолютно.
Я перевела взгляд на Тамилу.
— Забирайте своего сына. Он ведь ваш.
Свекровь ещё долго говорила о семье, совести, будущем, уверяла, что я обязательно пожалею.
Я молча стояла, скрестив руки на груди.
И ждала только одного — когда они оба наконец уйдут.
Через несколько минут дверь за ними закрылась.
Я тут же распахнула все окна.
В квартире неожиданно стало легко дышать.
Теперь Егор живёт у матери.
Тамила рассказывает всем знакомым, будто бывшая невестка потеряла рассудок и выставила её сына на улицу.
Наверное, каждому удобнее верить в собственную версию событий.
Недавно на каникулы приезжала дочь.
Мы сидели на кухне, ужинали.
Почти не разговаривали.
Потом она неожиданно крепко меня обняла и сказала:
— Мам, я очень рада за тебя.
По вечерам ко мне всё так же заходит Виктория.
Приносит баранки.
Рассказывает смешные истории про своего начальника.
Мы пьём чай.
Разговариваем.
И я всё чаще ловлю себя на мысли, что наконец-то живу спокойно.
И мне действительно хорошо.
