Когда мама попросила меня временно переехать к ней, я согласилась сразу, почти не раздумывая. Только поставила одно условие, о котором позже не раз пожалела.
В самом начале зимы мама неудачно поскользнулась на тонком льду возле подъезда и сильно сломала ногу. Перелом оказался непростым — со смещением. Самостоятельно ей было уже не справиться: сходить за продуктами, приготовить обед, постирать или развесить белье она не могла. Позвонила мне вечером. Голос звучал непривычно тихо и виновато. Просить о помощи мама не любила, всегда старалась рассчитывать только на себя.
Я работала воспитательницей в детском саду и снимала небольшую квартиру на другом конце города. Навещать маму время от времени — одно дело, а полностью перебраться к ней — совсем другое. Но отказаться я не смогла.
— Только вместе с Шариком.
Шарик был моим псом — беспородным, с одним надорванным ухом. Когда-то я забрала его из приюта, и с тех пор мы не расставались ни на день. Он панически боялся громких звуков, вздрагивал от любого хлопка и прижимался ко мне, если рядом кто-то говорил слишком громко. Скорее всего, до приюта его били: стоило человеку резко поднять руку, как пес сразу пригибался к земле.
Мама встретила мое условие без восторга.
Она всегда считала, что собаке не место в квартире. По ее мнению, от животных только грязь, шерсть, запах и лишний шум. Даже слово «собака» она произносила с заметной неприязнью, слегка морща нос.
Сначала она пыталась убедить меня оставить Шарика дома: езди, мол, дважды в день кормить его. Полтора часа в одну сторону — пустяки. Или вообще насыпь побольше корма, поставь воду — ничего не случится.
Но помощь ей действительно была необходима, поэтому в конце концов мама нехотя согласилась.
Ее квартира всегда выглядела безупречно.
Белоснежные накрахмаленные скатерти, вышитые вручную салфетки, сервант с идеально расставленным хрусталем. Каждая вещь лежала строго на своем месте. Пыль мама не терпела вовсе. Полы мыла по два раза в день, ковры регулярно выбивала, а если кто-то ставил кружку прямо на стол без подставки, одного ее взгляда хватало, чтобы почувствовать себя виноватой.
Для Шарика она определила место у входной двери, в самом темном углу прихожей.
Постелила старую выцветшую тряпку, которая больше походила на половую ветошь.
Я тут же принесла из своей квартиры любимую лежанку Шарика — мягкую, уютную, с высокими бортиками.
Мама восприняла это почти как личную обиду, но вслух ничего не сказала.
Первые дни я старалась делать все идеально.
Готовила маме завтрак, обед и ужин, помогала передвигаться с костылями, сопровождала в ванную, подавала все необходимое.
Каждый вечер тщательно пылесосила, перемывала полы, собирала шерсть влажной перчаткой с мебели, протирала даже плинтусы до блеска.
Сам Шарик сидел тихо. Почти не выходил из прихожей, словно понимал, что здесь ему совсем не рады.
Но маме все равно казалось, что этого недостаточно.
То она находила шерстинку на кресле, то на пледе, то на собственной кофте.
— Опять шерсть! — раздраженно повторяла она. — Уже невозможно дышать.
Я молча бралась за тряпку и убирала снова.
Что еще можно сделать? Убираться круглые сутки? Или вообще состричь с собаки всю шерсть?
Как-то раз Шарик осторожно вышел из прихожей и лег рядом со мной на кухне, пока я нарезала овощи для супа.
Мама сразу заметила это.
Она резко ударила костылем по полу.
— Уведи его немедленно! Собака на кухне! Ты хоть иногда думаешь?!
Шарик испуганно прижал уши, поджал хвост и буквально распластался по полу.
Я молча отвела его обратно, присела рядом и погладила по голове.
Он долго смотрел мне в глаза, не моргая.
«Потерпим, — подумала я тогда. — Еще немного. Скоро снимут гипс, и все закончится.»
В тот же вечер, гуляя с Шариком, я увидела возле соседнего подъезда маленького мальчика, который потянулся погладить дворовую кошку.
Бабушка резко дернула его за рукав.
— Не трогай! Она грязная!
Ребенок сразу убрал руку.
Кошка так и осталась сидеть одна на холодных ступеньках.
Я молча отвернулась и пошла дальше.
Шарик шел рядом и время от времени осторожно касался носом моей ладони.
Вечером я спокойно поговорила с мамой. Тем самым голосом, которым обычно объясняла детям правила поведения в группе.
— Шарик будет ночевать только в моей комнате. Я стану убирать еще тщательнее. Но прошу тебя — не заходи туда с претензиями.
Мама молча поджала губы и кивнула.
Для меня это уже казалось маленькой победой.
Но ночью в стену несколько раз громко ударил костыль.
— Он скулит! Из-за него невозможно уснуть!
Хотя Шарик в это время мирно спал возле моей кровати и не издал ни единого звука.
Я не стала спорить.
Спустя несколько дней к нам заглянула Стелла — соседка сверху.
Высокая, подтянутая женщина с густой косой через плечо, несмотря на то что возраст уже приближался к шестидесяти.
Она принесла пакет яблок.
Когда вошла, увидела такую картину: мама сидела в кресле с поднятой загипсованной ногой, Шарик спокойно лежал на своей лежанке, а я на коленях мыла пол.
— Ну что, Римма, как себя чувствуешь? — спросила Стелла, устраиваясь на табурете и внимательно осматривая квартиру.
Мама начала жаловаться.
Но совсем не на перелом.
Все разговоры свелись к собаке.
По ее словам, квартира теперь «пропахла псиной», шерсть лежит повсюду, а вместо нормальной помощи дочь привезла в дом какого-то «лохматого бродягу».
Стелла сочувственно кивала, время от времени поглядывая на Шарика с явным неодобрением.
Потом повернулась ко мне и нравоучительно сказала:
— Настоящие дочери из-за пса мать не бросят и готовы на многое. А не ставят собаку выше собственного родителя.
— Полина, ну сама подумай, разве это нормально? У матери перелом, а ты все вокруг своей собаки хлопочешь.
Я стояла посреди кухни с влажной тряпкой в руках, в потертых джинсах и с давно отросшими корнями волос. Почувствовала, как лицо начинает гореть, будто жар медленно поднимается от шеи к щекам. На секунду захотелось бросить тряпку на пол и уйти, но я заставила себя ответить спокойно — тем самым голосом, которым обычно разговаривала на родительских собраниях, когда кто-нибудь принимался поучать меня жизни.
— Стелла, вы не знаете всех обстоятельств. Я приехала ухаживать за мамой. Шарика привезла потому, что оставить его одного не могла. Мама сама согласилась.
Стелла ненадолго замолчала, потом неуверенно произнесла:
— Ну… вам, конечно, виднее.
После этого она ушла. Уже за дверью я слышала, как она долго топчется на площадке, будто никак не могла решить, идти вниз или подняться обратно.
Мама дождалась, пока дверь окончательно закроется, и, не отрывая взгляда от телевизора, тихо сказала:
— Я согласилась только потому, что другого выхода не было. Но жить этому псу в моей квартире я не позволю. Или ты найдешь, куда его пристроить, или я сама выставлю его за дверь.
Я прекрасно знала: если мама что-то обещала, она обязательно доводила дело до конца.
Спорить не стала.
Только перевела взгляд на Шарика.
Он лежал возле кровати, спокойно положив голову на передние лапы.
Я присела рядом, осторожно погладила его по боку и почувствовала, как быстро и тревожно стучит маленькое собачье сердце.
В тот день меня отпустили из детского сада раньше обычного — половина детей заболела, и группу закрыли.
Когда я вернулась, мама смотрела телевизор, а Шарик по-прежнему лежал в прихожей.
Я присела рядом, стала гладить его по голове и вдруг почувствовала под пальцами заметную припухлость немного выше уха.
Шарик тихонько заскулил, отдернул голову и отвернулся.
Я раздвинула шерсть.
Кожа была горячей, а под ней ощущалась довольно крупная шишка.
Не теряя времени, я отвезла его к ветеринару.
Доктор внимательно осмотрел собаку, осторожно прощупал место ушиба и покачал головой.
— Здесь локальный отек. Очень похоже на последствия сильного удара. Либо собака сама обо что-то сильно ударилась, либо кто-то ударил ее.
Именно в этот момент я поняла, что существует черта, переступать которую нельзя никому.
Вернувшись домой, первым делом подошла к маминому креслу.
Костыль стоял на привычном месте.
Я наклонилась и внимательно посмотрела на его резиновый наконечник.
К нему прилипло несколько коротких белых шерстинок.
Шариковых.
Они крепко держались на черной резине.
— Мам… — спокойно спросила я. — Откуда у Шарика появилась эта шишка?
Она равнодушно пожала плечами.
— Откуда мне знать? Может, сам обо что-нибудь ударился. Носится ведь по квартире.
Это была неправда.
Последние дни Шарик вообще почти не выходил из прихожей.
Я подняла костыль и показала маме наконечник.
— А это тогда что?
Она мельком посмотрела и отвернулась.
— Да шерсть это. Она у вас теперь по всему дому.
— Его шерсть. На твоем костыле.
— Она могла попасть куда угодно. Он ведь везде ходит.
Я молча поставила костыль обратно.
В этот момент открылась дверь.
В квартиру вошла Стелла.
Наверное, услышала наши голоса через стену. Любопытство всегда приводило ее именно туда, где что-то происходило.
Она остановилась в дверном проеме и внимательно посмотрела на нас.
Я подошла к шкафу, достала чемодан и начала складывать вещи.
Мама наблюдала за мной из кресла.
Лицо у нее изменилось.
Она поняла, что это не демонстрация.
— Полина… Что ты делаешь?
— Собираюсь домой.
— Из-за собаки? Ты серьезно готова бросить родную мать ради какого-то пса?
Я застегнула чемодан, подошла к ней и присела рядом.
Говорила спокойно, короткими предложениями — точно так же, как объясняю детям в группе, почему нельзя обижать других.
— Ты ударила того, кто не способен защититься.
— Я не трогала твою собаку!
— На костыле его шерсть. У него на голове шишка. Ветеринар подтвердил, что это след от удара.
Мама замолчала.
Ее лицо словно застыло.
Только подбородок едва заметно дрожал.
Но не от сожаления.
От раздражения.
Стелла тихо ахнула.
— Полина… Ну что ты такое говоришь? Это же мама… Подумаешь, собака…
Я повернулась к ней.
В памяти сразу всплыли ее недавние слова о том, что «нормальные дочери не оставляют матерей».
И я спокойно ответила:
— А нормальные люди не поднимают руку на животных, Стелла.
Стелла сразу стушевалась.
Сделала несколько шагов назад к двери.
Мама отвернулась к окну.
Я спокойно надела на Шарика ошейник, пристегнула поводок, взяла чемодан и пылесос, который специально привезла сюда, чтобы каждый день убирать шерсть.
Уже на пороге остановилась.
— Я найду человека, который будет приходить к тебе, готовить, убирать и покупать продукты. За все заплачу сама. Но жить рядом с тем, кто способен ударить беззащитное существо, я больше не смогу. Даже если этот человек — моя мама.
Ответа не последовало.
Через несколько дней я договорилась с Верой Павловной — пенсионеркой, жившей неподалеку.
Она стала приходить через день: готовила еду, мыла полы, приносила лекарства и продукты.
Конечно, на оплату ее помощи уходила заметная часть моей зарплаты, но я не жалела об этом.
Маме звонила примерно раз в неделю.
Наши разговоры стали совсем короткими.
— Как нога?
— Уже лучше.
— Вера Павловна приходит?
— Да.
Весной гипс наконец сняли, и мама снова начала передвигаться самостоятельно.
Позже я узнала, что Стелла почти перестала навещать ее.
Возможно, ей стало неловко после нашей последней встречи.
А может, просто устала снова и снова слушать жалобы на неблагодарную дочь, которая якобы предпочла собаку собственной матери.
Шарик полностью поправился.
Шишка исчезла, он снова спал возле моей кровати и, как раньше, осторожно касался носом моей ладони во время прогулок.
Только появилась одна странность.
Стоило мне разговаривать с мамой по телефону, едва он слышал ее голос, как сразу поднимался, молча опускал хвост и уходил в другую комнату.
Мама уверена, что я выбрала собаку вместо нее.
Я же считаю иначе.
Мне не пришлось выбирать между ними.
Я просто осталась верна тому, за кого однажды добровольно взяла ответственность, и не смогла закрыть глаза на жестокость.
Каждая из нас до сих пор убеждена в собственной правоте.
И ни одна так и не решилась первой сделать шаг навстречу.
