Про девяностые сейчас вспоминают по-разному. Кто-то говорит о том времени с теплотой и ностальгией, а кто-то до сих пор вспоминает его как страшный сон. А у меня перед глазами до сих пор стоит пустой холодильник и кастрюля с жидкой кашей, которая неделями не исчезала с плиты.
Тогда я работала в научно-исследовательском институте. Звучало солидно — старший научный сотрудник. Только за красивым названием скрывалась совсем другая реальность: зарплату нам могли не выдавать по три, а то и четыре месяца подряд. Сначала все терпели и успокаивали друг друга. Говорили: «Сейчас всем тяжело, страна перестраивается». Потом появились разговоры, что вот-вот начнётся финансирование. А позже разговоры и вовсе прекратились — люди просто молча продолжали ходить на работу.
Я жила вместе с мамой и сыном. Саша тогда учился во втором классе. Маме уже перевалило за семьдесят, но она держалась удивительно стойко. Даже старалась поддерживать меня:
— Ничего, Леночка, переживём. Не война.
И действительно — не война. В магазинах хоть что-то было. Картошку купить можно, макароны, крупу. Иногда я брала самую дешёвую тушёнку. Одной банки нам хватало на несколько дней: немного — в суп, немного — в кашу. Даже полиэтиленовые пакеты мыли и использовали снова.
И самое страшное — ко всему привыкаешь. Сначала это кажется унизительным, тревожным, невозможным. Потом становится тяжело, но терпимо. А ещё позже превращается почти в норму. Ну да, денег нет. Ну да, питаемся скромно. Зато интеллигенция. Зато я «в науке».
Мама начала собирать бутылки. Тогда так делали многие — стеклотару принимали за деньги. Она уверяла, что просто гуляет, разминается. Но я видела сумку в прихожей, которая тихонько звенела стеклом.
Мне было стыдно. Но я всё равно ничего не меняла.
В институте мы продолжали ходить по коридорам, обсуждать статьи, спорить о перспективах и делать вид, будто всё вот-вот наладится. Будто нельзя бросать дело всей жизни из-за временных трудностей. Будто уйти торговать на рынок — почти предательство.
Я тоже так думала. Или, скорее, очень хотела так думать.
А потом однажды Саша вернулся из школы и прямо с порога радостно закричал:
— Мам, смотри!
В руках у него был аккуратно сложенный листок из тетради в клетку. Он развернул его прямо на кухонном столе. Внутри лежала сосиска.
Самая обычная школьная сосиска.
— Нам сегодня дали на обед! — гордо сказал он. — Я не стал есть. Принёс вам с бабушкой.
Он сиял. Искренне радовался. Гордился собой.
Я смотрела на эту сосиску и вдруг почувствовала, как внутри всё переворачивается. Моему ребёнку было всего восемь лет. Ему досталась редкая вкусная еда — а он не съел её. Он принёс её домой.
Потому что знал.
Потому что привык, что мясо дома бывает редко.
Я отвернулась к окну, чтобы он не увидел моего лица. Мне стало не просто стыдно — страшно. В тот момент я увидела себя словно со стороны: взрослая образованная женщина, принципиальная, с научной карьерой. И мальчик, который бережёт школьный обед для мамы и бабушки.
В ту ночь я почти не сомкнула глаз. Лежала и думала: чего я вообще жду? Что про институт внезапно вспомнят? Что государство начнёт платить? Что всё само собой образуется?
Да, перемены когда-нибудь наступят. Но есть хочется сейчас. И жить тоже нужно сейчас.
Утром я пришла на работу и написала заявление. Без громких слов и сцен. Начальник удивился:
— Елена Викторовна, вы же понимаете, сейчас всем тяжело.
— Понимаю, — ответила я спокойно.
Коллеги смотрели по-разному. Кто-то сочувствовал, кто-то осуждал. Одна знакомая почти в лицо сказала:
— Ты что, на рынок пойдёшь? После всего этого?
Да, пошла.
Сначала было очень тяжело. Я не умела торговаться, не умела зазывать покупателей. Краснела, путалась в ценах, переживала из-за каждой ошибки. Но впервые за долгое время я принесла домой настоящие деньги уже через неделю работы.
Мама молча пересчитала купюры и неожиданно заплакала.
Потом я начала ездить за товаром. Сначала вместе с другими, позже одна. Огромные сумки, поездки, рынки… Кто бы мог подумать? Я — человек с кандидатской степенью.
Меня называли спекулянткой. Говорили, что я променяла знания на тряпки. Некоторые бывшие коллеги демонстративно переходили на другую сторону улицы, чтобы не здороваться.
Было больно. Потому что я не перестала любить науку. Я просто больше не могла смотреть на сына, который несёт домой школьную сосиску и делит её на троих.
Постепенно дела стали налаживаться. Мы перестали считать каждый кусок хлеба.
Со временем у меня появился небольшой магазин. Потом ещё один. Я научилась работать с поставщиками, вести дела, платить налоги, принимать решения. Это была совсем другая жизнь — без конференций и научных дискуссий, но с настоящей ответственностью.
Саша вырос. Окончил университет — тот самый, о котором я когда-то мечтала сама. Сейчас он работает в научной сфере. Иногда рассказывает мне о своих проектах, и у него горят глаза. Я слушаю и думаю: хорошо, что он может заниматься любимым делом не потому, что обязан выживать, а потому, что действительно этого хочет.
Мама успела пожить спокойно. Мы лечили её, когда понадобилось, покупали лекарства, не выбирая между таблетками и продуктами. И она часто говорила:
— Правильно ты тогда всё решила.
А я иногда вспоминаю тот день и своё странное оцепенение до него. Будто ждала чьего-то разрешения изменить жизнь. Будто бедность — это просто обстоятельство, к которому нужно привыкнуть.
А ведь к плохому действительно привыкаешь. Сначала сопротивляешься, потом терпишь, а потом начинаешь считать это нормой. И даже защищаешь эту «норму», потому что страшно сделать шаг в неизвестность.
Я не стала героиней. Я просто испугалась. Но не за себя — за сына.
И когда меня теперь спрашивают, жалею ли я, что ушла из науки, я не знаю, что ответить. Наверное, немного жалею. Это была важная часть моей жизни.
Но гораздо страшнее было бы жалеть о другом — что я так и продолжала ждать лучших времён, пока мой ребёнок учился делить одну сосиску на троих.
