Я выросла в детском доме. Когда я сообщила Кириллу, что жду ребенка, он прижал меня к себе так крепко, что я почти поверила: вот оно, мое первое настоящее чувство семьи. Но уже через час я сидела на кухне у его матери и слушала холодные слова: «Девушки из детдома быстро понимают, от кого выгоднее рожать». Кирилл тогда смотрел в стол и молчал. Потом был тест ДНК. Он подтвердил, что ребенок действительно от него. Я надеялась, что после этого на меня перестанут смотреть как на человека, который пытается попасть в чужую семью через беременность. Но в роддом его мать пришла совсем с другим вопросом: «Ты уже успела записать ребенка на нашу фамилию?»
В детском доме фамилия была просто строчкой в документах — в журнале, медкарте, списках на дверях. По этим спискам решали, кого вести к врачу, кого оставить на выходные, кого снова вызвать к директору после драки. Там редко спрашивали: «Ты чья?» Чаще звучало: «Ты из какой группы?» Я была из третьей.
До детдома у меня была бабушка. Маленькая квартира на первом этаже, клеенка на столе, котлеты в кастрюле и ее старые тапочки у двери. Мама тогда уже пила. Иногда исчезала на неделю, иногда приходила ночью и стучала так громко, что соседи включали свет в коридоре.
Бабушка не открывала, когда мама была в ванной.
— Настя спит, — говорила она через дверь.
А мама смеялась с той стороны:
— Настя теперь твоя, что ли?
Когда бабушки не стало, пришла женщина с папкой. Поговорила с соседями, спросила про родственников. Мама два дня не отвечала на звонки. Потом появилась, поплакала возле подъезда и попросила бабушкину цепочку.
Я не отдала.
Через неделю меня увезли.
После школы я поступила в колледж на повара. На кухне ошибки видно сразу: пересолила — суп испорчен, не допекла — тесто сырое, забыла выключить плиту — получишь выговор от мастера.
В общежитии у нас было три кровати, один шкаф и занавеска на кнопках. По выходным девочки разъезжались домой. Я оставалась. Сначала врала, что просто не хочу ехать. Потом перестала.
Кирилл появился поздней осенью. Учился в другом колледже, приходил к другу во двор, курил у ворот и постоянно крутил телефон в руках. Сначала он мне не понравился. Слишком уверенный. Слишком чистые кроссовки для нашей грязной улицы.
Он заговорил со мной возле киоска, когда я покупала булочку после практики.
— Ты повар?
— Учусь.
— Значит, вкусно готовишь?
— Значит, лук режу быстрее тебя.
Он рассмеялся. Не обиделся. Купил мне чай. Я отказалась, но он все равно поставил стакан рядом и ушел.
Через неделю уже ждал у колледжа.
Еще через месяц я знала, как зовут его мать — Лариса Сергеевна, что у них всегда чистая кухня, что у Кирилла своя комната и что он сердится, когда мама входит без стука.
Меня удивила даже не комната. А то, что она стучала.
Однажды зимой я опоздала на последнюю маршрутку. Стояла на остановке в тонкой куртке и делала вид, что не замерзла. Телефон почти сел. До общежития было далеко.
Кирилл позвонил сам.
— Ты где?
— На остановке.
— Почему не сказала?
— Зачем?
— Стой там.
Он приехал на такси, довел меня до общежития и стоял, пока вахтерша открывала дверь.
— Ты чего? — спросила я.
— Чтобы ты зашла.
— Я бы и так зашла.
— Знаю.
Потом снял шарф и накинул мне на шею.
— Завтра вернешь.
Той ночью я уснула в его шарфе.
Первый раз он привел меня домой зимой. Лариса Сергеевна открыла дверь, посмотрела на мои дешевые ботинки, на пакет с формой для практики.
— Проходи, Настя.
Она знала мое имя.
На кухне пахло пирогом. Настоящим, домашним. На холодильнике были магниты из городов, где я никогда не была.
— Кирилл сказал, ты живешь в общежитии, — сказала она.
Я кивнула.
— А родители где?
Кирилл сразу перебил:
— Мам.
Она подняла руки.
— Просто спросила.
Я ответила:
— Я из детского дома.
Она сделала короткую паузу.
— Понятно.
И подвинула ко мне пирог.
Я ела маленькими кусочками и все ждала, что кто-то скажет: «Ну все, пора домой». Но никто не сказал.
После этого я стала приходить чаще. Лариса Сергеевна не была ласковой, но не кричала, не пахла алкоголем, не исчезала на несколько дней. Для меня этого уже было много.
Через несколько недель меня стало тошнить от запаха жареного лука. На практике мастер сказала:
— Настя, ты зеленая. Иди умойся.
Я купила тест вечером в аптеке возле остановки. Две полоски появились почти сразу.
Я сидела в туалете общежития и смотрела на них.
Сколько недель?
Что скажет Кирилл?
Куда я пойду, если он скажет «нет»?
На следующий день я сказала ему.
Мы отошли за здание колледжа.
— Я беременна.
Он долго смотрел на меня.
— Что?
— Я беременна.
Он сел на бетонный бордюр.
— Я ничего не понимаю.
— Я тоже.
Потом он встал и обнял меня так крепко, что заболели ребра.
— Не плачь. Разберемся.
Тогда мне этого хватило.
Через десять минут он сказал:
— Надо маме сказать.
Я сразу напряглась.
— Зачем сейчас?
— Она знает, что делать.
Вечером мы уже сидели у них дома. На кухне стоял чайник, на столе — печенье в стеклянной вазе.
Я сказала:
— Я беременна.
Лариса Сергеевна спокойно размешала ложкой чай.
— Сколько недель?
— Не знаю точно.
— Понятно.
Я подняла глаза.
— Что значит «понятно»?
Она улыбнулась.
— Значит, сначала нужно разобраться.
— Это наш с Кириллом ребенок.
Кирилл сжал чашку.
— Настя…
— Что?
Он опустил взгляд.
— Ты пытаешься меня привязать.
Я не сразу поняла.
— Чем?
— Ну как чем.
Я положила руку на живот.
— Это ребенок, Кирилл.
Лариса Сергеевна тихо сказала:
— Семья начинается не с живота.
Я ответила:
— Я не прошу у вас денег.
— Пока что.
Потом прозвучала фраза:
— Девушки из детдома быстро понимают, от кого выгоднее рожать.
Я ждала, что Кирилл скажет: «Мам, хватит». Но он молчал.
Потом был тест ДНК. Клинику выбрала она. Записала нас она. Оплатила тоже она.
Через несколько недель пришел результат.
Кирилл написал коротко:
«Мой».
Не «наш». Не «прости». Просто: «мой».
Через час позвонила Лариса Сергеевна.
— Тест подтвердил отцовство. Но ты должна понимать: отцовство и семья — разные вещи.
После этого я перестала приходить к их дому.
Живот рос. В колледже шептались. Мастер Валентина Петровна однажды дала мне печенье и сказала:
— Ешь. Ты с утра на ногах.
Я ответила:
— Я не милостыню прошу.
Она усмехнулась:
— Я тебе печенье даю, а не квартиру переписываю.
На восьмом месяце появился Кирилл. Принес пакет с подгузниками и детскими вещами.
— Мама купила, — сказал он.
Я посмотрела на пакет.
— А ты сам что купил?
Он растерялся.
— Ну… я же принес.
Роды начались ночью.
Когда сын родился, он не закричал сразу.
Эти секунды были самыми длинными в моей жизни.
Потом он заплакал так сердито, что акушерка улыбнулась:
— Характер есть.
Я назвала его Артемом.
На следующий день в палату вошла Лариса Сергеевна. Поставила пакет с детским мылом и салфетками.
— Поздравляю.
Потом посмотрела на малыша.
— Похож на Кирилла.
Села рядом и спросила:
— Ты уже записала его на нашу фамилию?
Я даже не сразу поняла.
— Что?
— Фамилию. Такие вещи нужно обсуждать.
Я посмотрела на сына.
— Вы пришли спросить про фамилию?
— Я пришла, чтобы все было правильно.
— Правильно для кого?
Она поджала губы.
— Кирилл отец. Это подтверждено.
— Тест подтвердил отца. Бабушку он не подтверждал.
Она побледнела.
На следующий день оформляли документы.
— Фамилию ребенка? — спросила сотрудница.
Я назвала свою.
— Отца вписывать?
Я посмотрела на дверь палаты.
Кирилл так и не пришел.
— Пока нет. Записывайте.
Через неделю он появился уже в общежитии. С цветами.
Цветы были помяты.
— Можно?
Я кивнула.
Он взял Артема на руки.
— Он правда похож на меня.
Я забрала сына обратно.
— Он похож на себя.
Кирилл опустил голову.
— Давай потом поговорим нормально.
Я ответила:
— Ты уже поговорил. Каждый раз, когда молчал.
Он ушел тихо. Цветы оставил.
Утром я сама вынесла их в мусор.
Потом были бессонные ночи, учеба, дешевые пеленки, недосып и Артем, который просыпался каждые два часа.
Лариса Сергеевна звонила иногда. Спрашивала не о ребенке. Не о том, как он спит и ест.
Она спрашивала:
— Кирилл может увидеть сына?
Я отвечала:
— Кирилл может позвонить сам.
Однажды я пришла с Артемом в колледж. Валентина Петровна наклонилась над коляской и сказала:
— Ну здравствуй, «ситуация».
Я замерла.
Она подняла глаза и добавила уже громче:
— Это не тебе, Настя. Это тем, кто детей ситуациями называет.
Я рассмеялась.
Артем заплакал.
Я взяла его на руки, прижала к себе, и он сразу затих.
В коридоре пахло столовой. В сумке лежали последние деньги. Сын сопел у меня на плече.
И тогда я окончательно поняла: я больше не жду, что чужая кухня когда-нибудь станет моим домом.
