В воскресенье я приготовила большую кастрюлю борща — целых пять литров, чтобы хватило на три дня. Всю жизнь готовлю именно так. Но в понедельник Гена отодвинул от себя тарелку и заявил, что еду, оставшуюся со вчерашнего дня, он есть не собирается.
Произнёс он это совершенно спокойно, даже мягко, словно растолковывал маленькому ребёнку, почему нельзя прикасаться к горячему утюгу. Я стояла возле плиты с половником в руке и не сразу сообразила, что именно ему не понравилось. Какое ещё вчерашнее? Это же борщ! На следующий день он становится только насыщеннее и вкуснее. Об этом знает любая хозяйка.
— Тамар, ну ты чего? — Гена промокнул усы салфеткой. — Почему ты не можешь готовить каждый день? Мама у меня всегда подавала только свежую еду.
Но давай я расскажу всё с самого начала. Иначе ты просто не поймёшь, как мы до такого дошли.
Мне пятьдесят три года. Я никогда не состояла в браке, детей у меня тоже нет. И, если говорить откровенно, особых страданий по этому поводу я никогда не испытывала, хотя соседки в своё время любили обсуждать меня за спиной. Работаю медицинской сестрой в поликлинике, обычно заканчиваю смену к пяти вечера. Двухкомнатная квартира досталась мне от родителей, и я знаю в ней каждую мелочь: какую половицу слышно при ходьбе, какая конфорка на плите нагревается медленнее остальных и на каком подоконнике лучше всего чувствует себя герань.
По средам мы с моей подругой Людой посещаем бассейн. Вечерами я завариваю чай с чабрецом, устраиваюсь поудобнее и включаю любимые сериалы. Никто не указывает мне, когда следует просыпаться, как одеваться и что делать.
В мае Люда отмечала своё пятидесятипятилетие. За праздничным столом она специально усадила рядом со мной мужчину в голубой рубашке, выглаженной настолько тщательно, что острые складки на рукавах казались почти опасными. Его звали Гена. Ему было пятьдесят, он работал мастером на заводе, давно развёлся с женой и жил вместе с матерью, а собственную однокомнатную квартиру сдавал жильцам. Весь вечер он заботливо подливал мне морс, рассказывал забавные истории о рабочих, а после праздника проводил до самого подъезда.
Не стану отрицать, ухаживал он красиво. Мог неожиданно появиться с цветами, причём приносил именно хризантемы. Я как-то между делом сказала, что розы мне не нравятся, и он это запомнил! В августе Гена починил кран на моей кухне, который капал уже третий год. Своей работой он настолько гордился, что потом ещё минут двадцать рассказывал мне о какой-то прокладке. Я смеялась и думала: вот ведь хорошо, когда в доме есть мужчина. А Люда подталкивала меня локтем и повторяла:
— Томка, не глупи! Такие мужчины на каждом шагу не встречаются.
В конце концов я решилась. Если за все пятьдесят три года мне ни разу не довелось попробовать настоящую совместную жизнь, то когда ещё это сделать? Седьмого сентября Гена перевёз ко мне две спортивные сумки, ящик с инструментами и восемь рубашек на вешалках. Именно восемь — я даже пересчитала. Он разместил их в моём шкафу, а мои платья отодвинул подальше, в самый дальний угол.
Поначалу всё складывалось замечательно. И это действительно так, не стану обманывать ни тебя, ни саму себя. Гена поднимался в шесть утра, я вставала в семь. Завтракали мы каждый отдельно, зато вечером собирались за одним столом, и он всегда нахваливал мои котлеты. Знаешь, какое это приятное ощущение — возвращаться после работы, открывать дверь, а дома горит свет и тебя кто-то ждёт? Раньше мне не приходилось испытывать ничего подобного, и мне это очень понравилось.
Поэтому в тот понедельник я даже не сразу почувствовала обиду. Скорее, просто растерялась.
— Гена, но это же борщ, — сказала я. — Я приготовила его вчера, а не неделю назад.
Он лишь пожал плечами, направился к холодильнику и открыл дверцу. Посмотрел на кастрюлю с борщом, затем на котлеты в пластиковом контейнере, задержал взгляд на банке с огурцами и снова закрыл холодильник. После этого приготовил себе бутерброд с колбасой, демонстративно вздохнул и отправился в комнату смотреть телевизор. Моя тарелка так и осталась стоять на столе. Борщ был насыщенного тёмно-красного цвета, а сметана медленно растекалась по его поверхности к краям.
Я перелила содержимое тарелки обратно в кастрюлю. Не пропадать же добру!
Вечером решила всё-таки обсудить случившееся. Присела рядом с Геной на диван и сделала телевизор потише.
— Ген, давай поговорим откровенно. Я возвращаюсь с работы примерно в половине шестого. Ты действительно рассчитываешь, что я каждый вечер буду проводить по два часа возле плиты?
— А почему нет? — ответил он. — Моя мама до сих пор каждый день готовит. Ей уже семьдесят шесть, а она прекрасно со всем справляется.
— То есть она и сейчас продолжает готовить для тебя?
— Разумеется. Когда я по субботам к ней приезжаю, она обязательно собирает мне еду с собой.
Вот в этот момент я впервые задумалась, что в наших отношениях, возможно, что-то складывается не так. Взрослому мужчине уже пятьдесят лет, а мама по выходным по-прежнему наполняет ему контейнеры домашней едой. Но я тут же постаралась отогнать эту мысль, как назойливую муху от банки с вареньем. Ну любит он свою мать, и что в этом плохого? Я ведь тоже любила свою, пока она была жива.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда договоримся так: первое я готовлю сразу на два дня, а второе блюдо буду делать ежедневно. Согласен?
Гена посмотрел на меня так, словно я предложила ему отправляться спать на балкон. Потом положил ладонь мне на колено, погладил и произнёс:
— Тамарочка, ну мы же теперь семья. Давай я тебе всё распишу, чтобы ты не расстраивалась и чтобы между нами не возникало недопонимания.
Решил, значит, составить мне письменные указания. Тогда я ещё подумала, что он просто шутит. И даже не подозревала, что история с борщом была всего лишь началом.
Сообщение со списком пришло во вторник, ровно в 22:40. Я уже лежала в постели, а Гена находился в соседней комнате, буквально через стену, всего в трёх метрах от меня. Казалось бы, что мешало ему подойти и сказать всё лично? Но вместо этого мой телефон подал сигнал о новом сообщении. Я открыла его и увидела заголовок, от которого очки едва не съехали с переносицы.
Я перепишу тебе это сообщение так, как оно выглядело в действительности, ничего не меняя.
Правила и обязанности женщины в семейной жизни:
Каждый день готовить свежую пищу: первое и второе блюдо, никаких готовых продуктов из пакетиков.
Просыпаться на полчаса раньше меня, чтобы к половине седьмого завтрак уже стоял на столе.
Вечером приводить мои рубашки в порядок, гладить их и развешивать на плечики.
С подругами встречаться исключительно в выходные, обязательно предупредив меня за сутки. По средам в бассейн больше не ходить, это несерьёзное занятие.
Каждое второе воскресенье вместе со мной ездить к маме на дачу и помогать ей по хозяйству.
Ничего необычного в этих требованиях нет. Моя мама всю жизнь так жила.
Я перечитала сообщение дважды, а затем вернулась к нему в третий раз. Просто не могла поверить, что человек умудрился сделать ошибку в слове «обязательства», зато слово «несерьёзно» написал без единой помарки. Только вдумайся: мы прожили под одной крышей всего семь недель, а мне уже выдали целый свод предписаний, словно я поступила на службу в военную казарму.
Сильнее всего меня задело требование насчёт бассейна. Значит, плавание — занятие несерьёзное? Мы с Людой посещаем бассейн уже девять лет. Каждую среду, независимо от того, какая погода за окном. Даже когда его временно закрывали на ремонт, мы продолжали созваниваться и с сожалением вспоминали наши занятия. После смены у меня часто ноет спина, а плавание стало единственным временем, когда можно расслабиться, освободить голову от мыслей и просто побыть наедине с собой. А Гена решил перечеркнуть всё это одной короткой фразой.
Я набрала Люду. Время было уже позднее, почти одиннадцать вечера. Пришлось запереться в ванной, говорить вполголоса и включить воду, словно я участвовала в какой-то нелепой сцене из кино.
— Люд, ну скажи, кого ты мне такого подсунула?
Я начала зачитывать ей пункты из сообщения. Сначала подруга молчала, а затем разразилась таким громким смехом, что мне пришлось убавить звук на телефоне.
— Томка, а ты обратила внимание, что требование насчёт его мамы стоит последним? Похоже, именно оно для него самое важное. Он ещё и дачу в комплекте с собой тебе передаёт!
— Мне совершенно не до смеха.
— А я смеюсь, потому что знаю тебя. И всё-таки скажи, что теперь собираешься делать?
Ответить мне было нечего. В тот вечер я действительно не представляла, как поступить дальше. Стояла перед зеркалом, рассматривала свою короткую стрижку с сединой, морщинки возле глаз и пыталась разобраться в собственных мыслях. Может, проблема действительно во мне? Вдруг я просто слишком долго прожила одна и теперь не умею подстраиваться под другого человека? Может, все женщины так живут, а я за годы самостоятельности просто отвыкла от семейных отношений?
Наверняка тебе тоже знакомо подобное состояние, когда начинаешь сомневаться в себе и спрашивать: а вдруг я действительно хочу слишком многого?
Выйдя из ванной, я направилась к Гене. Он по-прежнему сидел перед телевизором и следил за футбольным матчем.
— Ген, ты действительно всерьёз отправил мне такой список?
— Ещё как, — ответил он, даже не повернув головы. — Тамара, ты ведь неглупая женщина. Я всё спокойно и подробно изложил, чтобы потом не возникало никаких претензий.
— А где тогда перечень твоих обязанностей? Что должен делать мужчина в нашей семье?
Тут Гена наконец повернулся ко мне. И произнёс слова, которые, наверное, останутся в моей памяти на всю оставшуюся жизнь.
— Тамар, в твоём возрасте надо радоваться, что тебя вообще выбрали. Я уже не мальчишка, чтобы за тобой ухаживать и бегать. Я пришёл в дом, а не на свидание.
Выбрали. Словно подобрали бездомную кошку с помойки или купили картошку по скидке.
Я не стала ничего отвечать. Просто развернулась и пошла спать. Примерно через час Гена пришёл следом, обнял меня со спины и уже через несколько минут громко захрапел. Он выглядел совершенно довольным, будто поставил окончательную точку в споре и добился своего. А я продолжала лежать без сна почти до трёх часов ночи. Смотрела в потолок, по которому от уличного фонаря медленно двигалась тень берёзы.
Мой будильник всю жизнь настроен на семь утра. В среду, двадцать девятого октября, я ничего менять не стала.
В 6:10 Гена принялся тормошить меня за плечо.
— Тамар! Тамара, просыпайся! Скоро уже половина седьмого, а завтрак ещё не готов!
— Всё приготовлено, — пробормотала я, не поднимая головы с подушки. — Загляни в холодильник. Там котлеты, борщ, а хлеб лежит в хлебнице.
— Так котлеты же вчерашние!
— Они ещё позавчерашние.
Он стоял возле кровати в нижнем белье и рубашке, которую, как я заметила краем глаза, самостоятельно погладил накануне вечером. Возможно, за всю жизнь он впервые занялся этим делом сам. И, судя по выражению лица, подобное обстоятельство почему-то разозлило его ещё сильнее.
— Ты понимаешь, что я теперь вынужден идти на работу голодным? Моя мама всю жизнь поднималась в шесть утра! Даже когда на улице стоял мороз под сорок градусов, у неё уже была готова горячая каша!
— Так и отправляйся к маме, — ответила я.
Сама удивилась тому, насколько легко и спокойно произнесла эти слова.
Гена с силой захлопнул дверь. В серванте от резкого звука даже задребезжали рюмки. А я встала в семь, как делала всегда. Приготовила себе кофе, съела бутерброд с сыром и занялась своими цветами, полив герань на подоконнике.
Руки у меня совершенно не дрожали. Знаешь, когда решение действительно созрело, никакой дрожи уже нет. Она появляется раньше, пока ещё пытаешься убедить себя, что нужно потерпеть, уступить и дать человеку очередной шанс.
В тот день на приёме у меня было двадцать восемь пациентов. Нужно было сделать прививки, измерить давление, принять пожилую женщину с больными ногами, которая каждый раз приносит мне яблоки из собственного сада. Я выполняла свою работу, измеряла людям давление и одновременно обдумывала произошедшее. Но к обеду все сомнения исчезли. Я уже точно знала, что собираюсь делать.
Во время перерыва нашла мастера, который занимается заменой замков, и договорилась, что он приедет к шести вечера. Затем отправила Люде короткое сообщение из одного слова:
«Бассейн?»
В ответ тут же получила три восклицательных знака и сердечко.
Домой я вернулась в половине шестого. Гена обычно заканчивал смену и приходил около восьми, поэтому у меня оставалось два с половиной часа.
Его вещи хранились на антресолях. Те самые две спортивные сумки, с которыми он появился у меня в сентябре. Я достала их, стряхнула накопившуюся пыль и принялась собирать содержимое. Положила носки, нижнее бельё, спортивный костюм, бритву и его любимую кружку с надписью «Лучший мастер». Рядом поставила ящик с инструментами. Туда же положила запасную прокладку, оставшуюся после ремонта того самого кухонного крана. Пусть забирает на память.
Затем открыла шкаф и сняла с вешалок все его рубашки. Голубые, белые и одну клетчатую. Аккуратно складывать их я не стала. Просто свернула одежду в общий комок, затолкала в сумку и сверху придавила ботинками. Теперь пусть сам занимается глажкой. Или попросит маму — ей ведь не привыкать.
Напоследок я достала из холодильника кастрюлю с борщом. Там оставалось примерно полтора литра. Половину содержимого перелила в большой пластиковый контейнер, плотно закрыла крышку, дополнительно обернула его пакетом и поставила вертикально в сумку между свитером и домашними тапочками. На крышку приклеила кусочек пластыря и написала шариковой ручкой:
«Вчерашний. Доешь у мамы».
Ровно в шесть часов появился мастер. Мужчина лет сорока, немногословный и деловитый. С заменой замка он справился довольно быстро, получил оплату и передал мне три новых ключа, соединённых одним кольцом.
Я стояла рядом и невольно думала о том, что Гена рассказывал о ремонте моего крана гораздо дольше, чем этот человек менял замок. Причём мастер не произнёс ни одной лишней фразы. Вот это я понимаю — настоящий мужчина в доме!
Собранные сумки я вынесла на лестничную площадку и поставила возле входной двери. Рядом разместила коробку с инструментами, а сверху положила всё остальное.
После этого решила позвонить Зое Петровне. Её номер сохранился у меня в телефоне: когда-то Гена дал его на случай, если понадобится связаться с матерью.
— Зоя Петровна, добрый вечер! Это Тамара.
— Ой, Тамарочка, здравствуй! Что-нибудь случилось с Геночкой?
— Нет, с Геночкой всё прекрасно. Сегодня он переезжает к вам. И уже насовсем. Пожалуйста, готовьте ему каждый день свежие блюда, и первое, и второе. Вчерашнюю еду он ведь не признаёт.
На другом конце провода на несколько секунд воцарилась тишина. Затем Зоя Петровна обиженно, но неожиданно звонким голосом произнесла:
— Да разве от такого мужчины уходят? Кто же от него откажется?
— Я, — спокойно ответила я. — Теперь он ваш.
После этого завершила разговор.
Без пятнадцати восемь за мной приехала Люда. Когда ровно в восемь мы остановились на светофоре возле бассейна, зазвонил мой телефон. На экране высветилось имя Гены. Я сбросила вызов. Он набрал снова, но я опять отклонила звонок.
Вскоре пришло длинное сообщение, написанное с многочисленными ошибками. Гена возмущался, что новый ключ не подходит, называл меня истеричкой, утверждал, что нормальные женщины так не поступают, и угрожал вызвать полицию.
Пусть обращается куда считает нужным. Квартира принадлежит мне, она досталась от родителей, а зарегистрирован в ней только один человек. И это я.
Следом пришло ещё одно сообщение, на этот раз короткое:
«Мама сказала, что ты ещё пожалеешь».
Я показала его Люде. Подруга недовольно хмыкнула, забрала у меня телефон и самостоятельно нажала кнопку блокировки. Сначала внесла в чёрный список номер Гены, а затем немного подумала и заблокировала телефон Зои Петровны.
В бассейне я проплыла десять дорожек — на две больше, чем обычно. Постепенно напряжение в спине исчезло, а в голове стало легко и свободно. Казалось, будто из неё убрали всё лишнее, оставив только спокойствие и ощущение свободы.
Вернулась домой я около половины одиннадцатого. Возле двери уже не было ни сумок, ни коробки с инструментами. На коврике остался только старый ключ Гены, который теперь не открывал ничего. Видимо, уходя, он в сердцах бросил его на пол. Я подняла ключ двумя пальцами и отправила в мусоропровод.
Знаешь, что я сделала после этого? Открыла собственную квартиру новым ключом, включила свет в прихожей и поставила чайник. Всё было по-прежнему: мой дом, мои вещи, мои привычки. И наконец-то я снова находилась здесь одна, но уже не чувствовала себя одинокой.
А ты смогла бы терпеть подобные требования хотя бы до окончания третьего месяца совместной жизни? Мне действительно хочется узнать твоё мнение. Напиши в комментариях.
А вот что думает Гена, его мать и все остальные люди, уверенные, что женщина в моём возрасте должна быть благодарна за то, что её вообще выбрали, меня больше совершенно не волнует.
На следующий день я доела оставшийся борщ. Просто стояла возле окна, ела прямо из кастрюли и наслаждалась каждым кусочком. Кажется, ничего вкуснее в своей жизни я ещё не пробовала.
Гена его точно не заслужил.
