Третья ночь в его квартире. На мне его старая футболка, а он, как выяснилось, всё это время просто ждал, когда я освоюсь и привыкну к новому месту.
Я не сразу сообразила, что он не вспоминает что-то из прошлого и не делится со мной историей. По сути, он объявлял новые правила.
Тем же мягким, почти ласковым тоном, каким ещё вечером хвалил мои голубцы, он продолжил: «Я сначала ничего не говорил. Подумал, пусть ты пару дней оглядишься, привыкнешь, освоишься. Но пойми, Ира, я мужчина. В этом доме хозяин я. Так было раньше и так останется».
Затем он повернулся на бок, заботливо подтянул одеяло к моему плечу, словно герой какого-нибудь семейного фильма, и уже через минуту мирно захрапел. А я лежала без сна, глядя на светлую полоску от уличного фонаря, которая тянулась по потолку. Мне пятьдесят четыре года. Я работаю бухгалтером в управляющей компании, уже шесть лет как разведена, а в прошлом году наконец выплатила ипотеку за свою однокомнатную квартиру. И вот теперь я нахожусь в чужой постели и размышляю, на какое время завести будильник, чтобы утром успеть приготовить сырники.
Знакомо ли тебе ощущение, когда человек произносит что-то обидное таким нежным голосом, будто вручает букет цветов? Раньше я и сама не понимала, как это бывает. И теперь не могла сразу разобраться, на что именно мне следует обижаться. Слова вроде бы самые обыкновенные, ничего особенного. Но внутри словно всё покрылось льдом.
Почему он выжидал целых два дня? Этот вопрос не давал мне покоя и не позволил заснуть до самого утра.
Юбилей у Фаины
Познакомились мы на праздновании юбилея Фаины. Ей исполнялось пятьдесят шесть лет. Она арендовала небольшой зал в кафе возле рынка и усадила меня рядом с мужчиной, которого представила как «одного приличного человека, почти вдовца». Впрочем, вдовцом он не был — просто жил один. Фаина вообще любит приукрасить рассказ, чтобы звучало интереснее.
Валерий оказался высоким мужчиной, примерно метр восемьдесят пять ростом, с усами, в которых уже серебрилась седина, и большими руками. С удивительной осторожностью он накладывал мне на тарелку селёдку под шубой. Спиртным не злоупотреблял, о бывших женщинах не распространялся и очень забавно передразнивал начальника своего цеха. Я смеялась так сильно, что даже потекла тушь. Когда долго живёшь одна, такие вечера воспринимаются почти как подарок судьбы. Согласись?
Потом начались наши встречи, которые продолжались два месяца. Валерий встречал меня после работы, приносил хризантемы, а однажды даже починил у меня протекающий кран. После этого он не остался даже на чашку чая, сославшись на спешку. Я обо всём рассказывала Фаине по телефону и сама удивлялась, что мне так повезло. Вроде бы обычный, надёжный мужчина: долгов нет, выпивкой не увлекается, руки растут откуда надо.
В конце сентября он предложил мне перебраться к нему на неделю.
«Поживи у меня недельку, — сказал он. — Посмотрим, как мы уживёмся. Ты ведь женщина умная, сама понимаешь: когда встречаешься, всё одно, а когда начинаешь жить вместе, бытовые мелочи сразу выходят наружу».
Я согласилась. Кота Тимофея на время отнесла к соседке Нине Петровне, собрала сумку и положила туда новую ночную рубашку, которую специально купила для этой недели. Сейчас, вспоминая об этом, я сама не могу удержаться от улыбки. Какая же я была наивная!
Первые два дня действительно прошли прекрасно. Валерий показал мне, где лежат полотенца и хранится чай, а однажды сам приготовил жареную картошку с луком. Вечером мы устроились перед телевизором, включили фильм о войне, и он нежно держал меня за руку.
Но на третью ночь он заговорил о Люде.
Будильник на подоконнике
Утром я вышла на кухню. Валерий уже отправился на подработку. На столе осталась его кружка с недопитым чаем и тарелка, на которой виднелись одни крошки. Я поставила чайник и лишь после этого обратила внимание на будильник, стоявший на подоконнике.
Старенький механический «Слава» в красном корпусе, с двумя колокольчиками наверху. Точно такой когда-то был у моей мамы. Я почему-то взяла его в руки, словно держала чужую фотографию, которую случайно обнаружила среди своих вещей. Стрелка будильника показывала пять часов.
Я немного повертела его в руках и вернула на прежнее место. Валерий ведь сам рассказывал, что любит поспать подольше и обычно встаёт не раньше семи. Значит, этот будильник ему не нужен. Выходит, он остался здесь ещё со времён Люды, а за целый год после её ухода никто даже не попытался убрать его подальше, спрятать в шкаф или хотя бы переставить стрелки.
Знаешь, что я тогда ощутила? Это была вовсе не ревность. Скорее чувство человека, который пришёл на новое рабочее место, а на его столе до сих пор лежит пропуск прежнего сотрудника.
Вечером я решила поинтересоваться осторожно, словно разговор зашёл об этом совершенно случайно.
— А кому принадлежит этот будильник?
— Люде, — ответил Валерий, продолжая смотреть телевизор. — Отличная вещь, ещё советская. Не выбрасывать же её. Пользуйся.
«Пользуйся». Я повторяла это слово про себя снова и снова, пока мыла посуду.
Овсянка для больных
На четвёртое утро я проснулась ещё до рассвета. Будильник «Слава» здесь был ни при чём. Меня разбудило какое-то внутреннее беспокойство, после которого я уже не смогла снова заснуть. Я лежала и думала: а вдруг я действительно всё преувеличиваю? Может, Валерий просто привык к определённому укладу жизни, для него это важно, а мне ничего не стоит немного подстроиться?
Я приготовила овсяную кашу на молоке, нарезала яблоко, заварила чай покрепче — именно такой он предпочитал. Аккуратно расставила посуду, даже салфетку положила на стол. Потом села и стала ждать, когда появится Валерий. Чувствовала себя школьницей, которой предстояло сдавать важный экзамен.
В семь часов он вышел из спальни в майке и трико, уселся за стол и молча съел примерно половину порции.
— Люда готовила сырники со сметаной, — наконец произнёс он. — А овсянка — это для больных.
Я промолчала. Просто поднялась и налила ему ещё чаю, потому что рука сама потянулась к чайнику. Оказывается, двадцать шесть лет супружеской жизни не исчезают бесследно даже после шести лет развода.
Вскоре Валерий ушёл, а я осталась наедине с целым набором правил, которые он успел перечислить между делом, пока обувался. Я запомнила каждое. Полотенце для рук должно быть синим, для лица — белым, и путать их нельзя. Пульт от телевизора всегда лежит справа, на подлокотнике кресла, и переставлять его не следует. В 8:15 звонит его мама, и, если Валерий в это время принимает душ, я должна ответить на звонок и сообщить, что Валерочка уже покушал. А мужские рубашки полагается начинать гладить с воротника.
Я стояла в прихожей, прокручивая в голове последнее наставление, и вдруг совершенно отчётливо представила свою прежнюю кухню. Не ту, где находилась сейчас, а нашу с Олегом, в которой мы прожили много лет. Все годы брака я поднималась в шесть утра, чтобы муж мог позавтракать горячей кашей. И ни разу даже не задумалась о том, хочется ли мне самой ещё немного поспать. Олег тоже не устраивал скандалов, не кричал и не швырял посуду. Он просто ждал, что всё будет сделано, а я постепенно привыкала подстраиваться под него. В конце концов от меня словно остался один распорядок дня.
А ты помнишь, когда в последний раз позволяла себе спать столько, сколько действительно хотелось?
Тетрадь в нижнем ящике
Днём я открыла нижний ящик в поисках пакета и наткнулась на старую тетрадь. Обычная общая тетрадка в клеёнчатой обложке, на уголке которой красовалось жирное пятно. Внутри были записаны рецепты аккуратным округлым почерком: сырники со сметаной, ленивые голубцы, рассольник, а ещё отдельная пометка: «Пирог Валере на день рождения, без изюма, не любит».
Я перелистывала страницы и сама не заметила, как присела на табурет. У меня на коленях оказались девять лет чужой жизни, бережно сохранённые в обычной кухонной тетради. Между рецептами встречались заметки о давлении Валерия, напоминание, что сырой лук он не ест, записи о маминых именинах. Получилась целая инструкция о том, как устроить жизнь мужчины, составленная женщиной, которая, вероятно, когда-то очень сильно его любила.
На последней странице я увидела короткую запись: «Валере не солить, давление». А чуть ниже, другим почерком или, скорее, с гораздо более сильным нажимом ручки, стояли всего два слова: «Я устала».
Ниже ничего не было. Ни даты, ни имени.
Я долго не могла отвести взгляд от этой короткой фразы. Валерий рассказывал о Люде, что она «ушла с характером» и «взбрыкнула на старости лет». Но теперь мне казалось, что никакого внезапного бунта не было. Люда просто дошла до предела. Сколько же нужно лет вставать в темноте, заботиться о чужих привычках и откладывать собственные желания, чтобы однажды написать об этом в тетради с рецептами, вместо того чтобы произнести вслух?
Я осторожно закрыла тетрадь и вернула её в ящик, положив точно так же, как она лежала раньше. Почему-то мне казалось неправильным снова к ней прикасаться.
После этого я позвонила Фаине. Рассказала ей про ранние подъёмы, про сырники, про полотенца разных цветов. Она внимательно слушала, время от времени шумно дыша в трубку, а затем вдруг разразилась своим громким смехом. От него у меня всегда начинало звенеть в ухе.
— Ирка, ну ты меня удивляешь! — сказала она. — Мужчина не пьёт, руки у него золотые, квартира своя. Ну поднимись ты немного пораньше, ничего с тобой не случится. Мы уже не в том возрасте, чтобы выбирать и перебирать!
Я ничего не ответила. Фаина, кажется, почувствовала что-то по моей затянувшейся паузе, потому что заговорила уже гораздо тише:
— Хотя я бы сама не стала вставать. У меня давление.
Мы обе рассмеялись. Но после разговора на душе стало ещё тяжелее. Словно в этих словах о том, что мы уже не можем выбирать, заключалось всё, чего теперь от меня ждали окружающие.
Вечером Валерий пребывал в прекрасном расположении духа. Он рассказывал о делах на заводе, время от времени поглаживал меня по колену, а перед сном сам взял будильник «Слава», завёл его ключиком и поставил на мою прикроватную тумбочку.
— Вот теперь всё будет как надо, — довольно произнёс он. — Теперь заживём!
Пятое утро
На пятое утро ровно в пять часов будильник огласил спальню громким звоном. Он трещал по-старому, с характерным советским дребезжанием, от которого можно подскочить даже в глубоком сне.
Я протянула руку к тумбочке. Валерий заворочался рядом и сонным голосом пробормотал:
— Вставай, Ириш.
А я просто нажала на кнопку. Звон мгновенно прекратился. Я перевернула будильник циферблатом вниз, подтянула одеяло до самого подбородка, закрыла глаза и снова устроилась поудобнее.
Знаешь, я была уверена, что из-за волнения долго не смогу заснуть. Но стоило мне лечь, как я провалилась в сон почти мгновенно, словно ребёнок после целого дня прогулок. И проспала до восьми утра.
Когда я наконец появилась на кухне, Валерий сидел за пустым столом. Перед ним стояла кружка, тоже совершенно пустая. Он даже не налил себе чаю, будто чайник был не его собственностью и пользоваться им без меня он не мог.
Я достала турку и сварила кофе. Только одну чашку — себе. Потом села напротив Валерия и сделала первый глоток. Кофе был горячим, крепким и горьковатым. За всю неделю ничего вкуснее я не пила.
— Это ещё что такое? — негромко спросил он.
— Кофе, — спокойно ответила я.
— Ира, я же ночью всё тебе объяснил. По-хорошему объяснил. — Он по-прежнему говорил тихо, даже не пытаясь повысить голос. — Я мужчина. В доме главный я.
Я поставила чашку на стол и посмотрела ему прямо в глаза. Без злости, без обиды. И самое удивительное заключалось в том, что я действительно не испытывала гнева.
— Валера, ты и есть главный, — сказала я. — Так будь им. Разве хозяин дома не может самостоятельно приготовить себе завтрак?
Он открыл рот, но так и не нашёлся с ответом. Затем его шея начала краснеть — так краснеют мужчины, которые привыкли, что им не возражают.
— Люда никогда бы…
— Люда устала, — перебила я. — Я читала её тетрадь.
После этих слов Валерий окончательно замолчал. Сначала он посмотрел в сторону ящика, где лежала тетрадка, затем перевёл взгляд на меня. И впервые за всё время передо мной оказался не обаятельный кавалер с юбилея Фаины, а растерянный немолодой человек, который не знал, что делать дальше.
Ему было страшно. Я это поняла. Только боялся он не за меня и не за наши отношения. Он боялся, что теперь по утрам больше некому будет вставать раньше него.
Мне стало его искренне жаль. Правда. Но разве жалость — достаточная причина, чтобы до конца жизни отказываться от собственного сна и жить по чужому расписанию?
Своя кухня
На сборы у меня ушло всего двадцать минут. Новую ночную рубашку я положила сверху сумки. Так ни разу и не надела её за всё время, что провела у Валерия. Он ходил за мной по квартире, пытаясь отговорить то одним, то другим способом.
— Ну что ты, Ира?
— Давай всё обсудим по-человечески.
— Я ведь не какой-то зверь!
И он действительно не был зверем. Просто это был человек, который привык, что рядом всегда найдётся кто-нибудь, готовый подняться раньше него, приготовить завтрак и позаботиться обо всех мелочах.
Перед уходом я взяла с тумбочки будильник «Слава» и поставила его посреди кухонного стола. Стрелку звонка я трогать не стала. Пусть Валерий сам решает, на какое время ему нужно просыпаться.
— Ты ещё вернёшься? — спросил он, когда я уже стояла у двери.
— Не знаю, — честно ответила я.
И это действительно было правдой.
Когда я открыла дверь своей квартиры, меня встретил запах пыли и едва уловимый аромат Тимофея, хотя самого кота дома ещё не было. Я забрала его у Нины Петровны. Тимофей два часа ходил за мной по комнатам, неотступно следовал за ногами и возмущённо мяукал, словно выговаривал мне за долгое отсутствие.
Потом я сварила себе гречку и съела её прямо из кастрюли, стоя у окна. И никто не сказал, что такая еда подходит только больным.
Когда я в последний раз внесла платёж по ипотеке, то села прямо на пол посреди пустой кухни и рассмеялась от счастья. Это была моя квартира, мой дом, моя жизнь. В тот вечер я снова вспомнила тот момент и опять засмеялась. Тимофей посмотрел на меня так, словно окончательно убедился, что с хозяйкой что-то не в порядке.
Будильник я завела на половину восьмого. Как делала всегда.
Звонок через три недели
Спустя три недели позвонил Валерий. Его голос заметно изменился: прежней ласковости в нём не было, зато появилась какая-то осторожность, будто он боялся услышать отказ ещё до того, как договорил.
— Ир, я тут научился сырники готовить, — сообщил он. — Правда, немного подгорели. Может, зайдёшь, покажешь, что я делаю не так?
Я стояла у окна с телефоном в руке. Во дворе дворник сгребал мокрую осеннюю листву, а Тимофей спал на подоконнике, свернувшись плотным серым калачиком.
Я пока не знаю, что отвечу Валерию в субботу. Возможно, соглашусь зайти. А может быть, решу, что мне это не нужно. Но одно я поняла совершенно точно: больше я не собираюсь вставать затемно ради чужих привычек. Если однажды мне захочется проснуться пораньше, то только потому, что я сама этого хочу. Например, чтобы полюбоваться рассветом.
А ты бы стала вставать ни свет ни заря ради мужчины, который заявил, что он главный в доме?
