Марина Сергеевна Тополева перебралась в новое жильё в четверг. За окном с самого утра моросил холодный дождь, а всё её имущество на новом этапе жизни уместилось в трёх картонных коробках, одном потёртом чемодане и переноске с котом по кличке Тихон.
Такое имя кот получил вовсе не случайно. Его назвали в память о Маринином дедушке Тихоне, который почти всю жизнь провёл в небольшом посёлке и славился удивительной немногословностью. Дед мог провести целые сутки, почти не открывая рта, а потом неожиданно произнести одну короткую фразу, после которой родственники ещё несколько дней ходили задумчивыми и пытались понять, сколько смысла он в неё вложил.
Кот характером удивительно напоминал своего тёзку. Такой же молчаливый, невозмутимый и созерцательный. Из-под тяжёлых век смотрели жёлтые глаза с выражением существа, которое давно разобралось в устройстве этого мира, но совершенно не видит причин посвящать остальных в свои выводы.
Тихону недавно исполнилось девять. Для кота возраст уже весьма почтенный — самое время становиться степенным и задумываться о вечном. Он был крупным, рыже-белым, с широкой круглой мордой и длинными усами, разлетавшимися в разные стороны, словно антенны старого телевизора. Нрав имел спокойный, почти царственный. По квартире передвигался неторопливо и с таким достоинством, будто был важным чиновником, которого перевели в другой кабинет, сохранив прежнюю должность и все привилегии.
Самой Марине было тридцать семь.
Это тот возраст, когда женщина уже накопила достаточно жизненного опыта, чтобы перестать безоговорочно верить красивым обещаниям, но ещё не настолько разочаровалась, чтобы окончательно отказаться от надежды: возможно, одна хорошая история — та самая, главная и последняя — всё-таки ждёт её впереди.
Переезжать пришлось не совсем по собственной инициативе. Хотя формально решение Марина приняла сама. Подруга Ленка метко назвала ситуацию добровольно-вынужденной:
— Тебя вроде никто за дверь не выставлял, но оставаться там всё равно было невозможно.
С бывшим мужем Олегом они окончательно разошлись. Олег работал инженером-программистом, был человеком неглупым и рассудительным, зато по части эмоций напоминал бытовой прибор: функции выполняет исправно, но душевного тепла ждать бессмысленно.
После развода он великодушно не стал претендовать на Тихона и позволил Марине забрать чемодан со своими вещами.
Квартира, естественно, осталась Олегу. Жильё было приобретено в ипотеку, оформленную на него, поэтому Марина даже не стала затевать бесконечные выяснения. Спорить с существующим положением вещей было примерно так же продуктивно, как возмущаться законом земного притяжения: сколько ни доказывай свою правоту, вниз всё равно упадёшь.
Новым пристанищем стала небольшая однокомнатная квартира в старой панельной многоэтажке на окраине. Третий этаж, окна на ряд гаражей и детскую площадку, где главным украшением служила перекошенная от времени горка.
Цена аренды выглядела настолько привлекательной, что у любого опытного риелтора наверняка возник бы закономерный вопрос: где подвох?
Дёшево.
Даже слишком.
— Владелица к дочери за границу переехала, — объяснила Надежда Павловна, занимавшаяся квартирой. — Ей главное, чтобы жильё пустым не стояло и нормальный человек за ним присматривал.
Надежда Павловна была женщиной решительной. Её причёска словно всем своим видом сообщала, что хозяйка привыкла рассчитывать исключительно на себя, а громкий уверенный голос, казалось, способен был пройти сквозь бетонную перегородку без всякого усилителя.
Марина осторожно осмотрелась.
На стенах красовались выцветшие обои с мелкими цветами — такие когда-то считались почти верхом домашнего уюта, а потом десятилетиями оставались на стенах просто потому, что никто не решался затеять ремонт.
На полу лежал старенький линолеум, когда-то изображавший паркет. Теперь рисунок настолько истёрся, что деревянные планки приходилось скорее додумывать, чем видеть.
Кухня была крошечной — два шага в одну сторону и один в другую.
Однако Надежда Павловна бодро охарактеризовала её одним словом:
— Функциональная.
Марина ещё раз обвела взглядом помещение.
— А всё-таки почему цена такая низкая?
Риелтор даже не задумалась.
— Повезло вам.
— И никаких условий?
— Никаких. Так что? Берёте?
Марина взяла.
Не потому, что квартира покорила её с первого взгляда, а потому, что особого выбора у неё не имелось.
Две недели они с Тихоном прожили у Ленки. Марина спала на раскладушке, а кот почему-то решил, что лучшее место для ночного отдыха — прямо у неё на груди.
Ленка была замечательной подругой, каких ещё поискать.
Но даже у настоящей дружбы имеется предел прочности, особенно если в маленькой квартире внезапно появляются взрослая женщина с чемоданом и девятикилограммовое рыжее существо, уверенное, что всё окружающее пространство принадлежит исключительно ему.
Так что Марина подписала бумаги и переехала.
Первый день ушёл на то, чтобы хоть немного привести жильё в человеческий вид.
Она разобрала большую часть коробок, разложила одежду, расставила немногочисленную посуду и повесила новые занавески.
Занавески выбрала ярко-жёлтые, почти солнечные. Купила специально для этой квартиры, надеясь хотя бы таким способом добавить ей жизни.
Без них комнаты выглядели так, словно хорошее настроение покинуло это место несколько десятилетий назад и с тех пор ни разу не возвращалось.
Тихон всё это время сидел возле стены.
Смотрел на хозяйку.
На коробки.
На диван.
На окна.
И выражение его круглой морды ясно говорило, что переезд он расценивает как личное оскорбление.
— Ну что, Тихон, — наконец обратилась к нему Марина. — Вот теперь будем жить здесь. Привыкай, другого дома пока нет.
Кот, разумеется, ничего не ответил.
Он неторопливо поднялся.
После этого методично исследовал новое владение по периметру. Обнюхал каждый угол, задержался возле кухни, внимательно изучил прихожую, проверил пространство возле окна и только потом возвратился к дивану.
Одним тяжёлым прыжком Тихон взобрался на левый подлокотник, несколько раз повернулся вокруг себя, улёгся и прикрыл глаза.
«И хорошо, — подумала Марина. — По крайней мере, один из нас уже освоился».
Как выяснилось совсем скоро, она ошиблась.
Часть вторая. Первая ночь
Странности начались той же ночью.
Марина заснула практически мгновенно.
Усталость после переезда навалилась на неё всей тяжестью, словно сверху положили мешок строительной смеси и окончательно прижали к матрасу.
Снилась какая-то бессмыслица.
Олег зачем-то ходил в вывернутом наизнанку свитере.
Ленка тащила огромный праздничный торт.
А давно умерший дед Тихон стоял неподалёку, неодобрительно качал головой и повторял:
— Маринка, заглянула бы ты под диван.
Проснулась она внезапно.
От непонятного звука.
Несколько секунд Марина лежала неподвижно, пытаясь сообразить, где находится и что её разбудило.
Потом поняла.
Тихон сидел возле дивана и мяукал.
Но совсем не так, как делал обычно.
Не требовал еды.
Не просился куда-нибудь.
Не жаловался.
Звук был низким, каким-то внутренним, тревожным. Он будто зарождался глубоко в рыжем кошачьем теле и напоминал гудение электрического провода, по которому идёт слишком сильное напряжение.
Марина приподнялась на локте.
— Тихон, ты чего там?
Она нащупала возле подушки телефон и включила экран.
Три часа ночи.
Кот даже не повернул головы.
Он сидел совершенно неподвижно, вытянув шею, и пристально смотрел в тёмную щель под диваном.
Только хвост выдавал напряжение.
Обычно Тихон двигал им неторопливо и лениво, словно делал одолжение окружающим. Теперь же хвост резко ходил из стороны в сторону, нервно ударяясь о пол.
— Там мышь, что ли? — сонно спросила Марина и свесилась с дивана.
Кот продолжал смотреть вниз.
Затем вдруг прижался животом к полу и просунул переднюю лапу в щель.
Пошарил там.
Замер.
После этого медленно повернулся к хозяйке.
Посмотрел ей прямо в глаза.
И коротко мяукнул.
На человеческий язык этот звук можно было перевести примерно так:
«Подойди сюда. Сейчас же».
Марина сонно вздохнула.
— Ой, Тихон, только не сегодня.
Она снова легла и натянула одеяло почти до самой макушки.
— Завтра посмотрим, что ты там нашёл.
Но Тихон не собирался сдаваться.
Он продолжал мяукать.
Час.
Потом ещё один.
Звук то стихал, то становился настойчивее. Несколько раз Марина просыпалась окончательно, сердито переворачивалась на другой бок, просила кота замолчать, грозилась выставить его на кухню.
Тихон оставался возле дивана.
Только около пяти утра он наконец затих.
И вовсе не потому, что успокоился.
Скорее просто устал.
Утром Марина поднялась совершенно разбитой.
Глаза покраснели от недосыпа, а голова казалась настолько тяжёлой, словно вместо неё на плечах всю ночь лежала чугунная сковорода.
Первым делом она посмотрела на кота.
Тихон снова находился на своём излюбленном левом подлокотнике.
Только теперь он не спал.
Жёлтые глаза были широко открыты.
И смотрели они в одну точку.
Вниз.
Туда, где под диваном скрывалась тёмная щель.
Марина прошла на кухню, включила чайник и приготовила себе крепкий кофе.
Вернувшись с чашкой, она остановилась напротив кота.
— Так, послушай меня внимательно, — строго произнесла она. — Если ты решил, что теперь каждую ночь будешь устраивать мне такие концерты, то сильно ошибаешься. Я с мужем развелась — после этого даже жить спокойнее стало, а ты мне тут бессонницу организовал.
Тихон посмотрел на хозяйку.
Один раз медленно моргнул.
А затем отвернул морду в сторону.
С таким видом, словно хотел сказать:
«Ну раз ты ничего не понимаешь — дело твоё».
Часть третья. Соседка
На следующий день у двери Марины появилась соседка с нижнего этажа.
Вернее, просто стучать она не стала. Вместо этого трижды решительно надавила на кнопку звонка — именно так обычно звонят люди, которые пришли не знакомиться и не пить чай, а намерены немедленно выяснить отношения.
Марина открыла дверь.
На лестничной площадке стояла женщина примерно шестидесяти лет. Крепкая, полная, с румяными щеками, в домашнем халате, украшенном огромными пионами. Волосы были накручены на бигуди, а выражение лица недвусмысленно предупреждало: кому-то сейчас предстоит неприятный разговор.
— Это вы недавно въехали? — спросила женщина, внимательно оглядев Марину от макушки до домашних тапочек.
— Да. Марина меня зовут…
— Валентина Ильинична, — представилась гостья. — Я снизу живу, практически через стенку. Хотела у вас кое-что спросить.
— Спрашивайте.
Соседка скрестила руки на груди.
— Что у вас ночью творится? Кто-то скребётся, какие-то звуки издаёт. Петрович мой — муж то есть — говорит мне: «Валька, там нечистая сила завелась». А я ему отвечаю: «Какая ещё нечистая сила? Петрович, хватит ерунду придумывать».
Марина виновато вздохнула.
— Наверное, это кот.
И почувствовала себя так, словно только что выдала полиции собственного ребёнка.
— Тихон его зовут.
— Кот? — Валентина Ильинична удивлённо вскинула брови. — А что он там вытворяет среди ночи?
— Если бы я знала… Он практически не спит. Сидит около дивана, мяукает, лапами скребёт. Такое ощущение, будто под диваном что-то находится.
Соседка подозрительно сощурилась.
Валентина Ильинична явно относилась к той категории людей, которые сначала решительно берутся за дело, потом размышляют о последствиях, а уже после подробно рассказывают окружающим, почему другого варианта всё равно не существовало.
— Под диваном, значит? Ты сама туда смотрела?
— Пока нет. Он почти до пола, без фонарика ничего толком не разглядеть. Да я сначала решила… может, мышь забежала.
— Какая мышь столько времени под диваном просидит? — уверенно возразила Валентина Ильинична. — Мышь — животное шустрое. Прибежала, убежала, ищи её потом. А если кот шестую ночь одно место сторожит, тут уже просто так не отмахнёшься.
Она немного приблизилась и доверительно продолжила:
— У меня раньше кошка была. Муська. Хорошая кошка, царствие ей небесное. Так она однажды трое суток возле холодильника дежурила. Представляешь? Три дня! Я и Петровича заставляла смотреть, и сама с фонарём ползала. А знаешь, что выяснилось?
— Что?
— Хомяк там застрял. Соседский! У мальчишки с пятого этажа из клетки удрал. Каким образом к нам пробрался — загадка.
— И чем закончилось?
— Вытащили. Хомяк цел, мальчишка счастливый, а Муська ходила с таким видом, будто у неё добычу изо рта отняли. Но я тебе к чему рассказываю: кошка без причины несколько суток караулить одно место не станет. Они такое чувствуют. У них природа.
Марина невольно задумалась.
Валентина Ильинична заметила, что её доводы произвели впечатление, и моментально сменила строгий тон на почти материнский.
— Давай-ка ты диван от стены отодвинь и посмотри. А лучше я вечером Петровича пришлю. Он у меня здоровенный, справится.
— Спасибо, но я, наверное, сама попробую.
— Сама она попробует! — фыркнула соседка. — Да этот диван, небось, весит столько же, сколько мой Петрович после хорошего обеда. Всё, даже не спорь. Вечером пришлю его.
С этими словами Валентина Ильинична ушла.
Марина ещё некоторое время стояла в прихожей, а потом посмотрела на Тихона.
Кот расположился на привычном подлокотнике и не сводил с хозяйки жёлтых глаз.
Если бы его взгляд можно было перевести словами, получилось бы примерно следующее:
«Наконец-то начинаешь соображать. А я тут, между прочим, уже сколько ночей голос срываю».
Часть четвёртая. Находка под диваном
Ровно в семь вечера пришёл Петрович.
Он оказался практически таким, каким Марина успела представить его после рассказов жены: огромный, немногословный мужчина с ладонями величиной с совковую лопату и невозмутимым лицом человека, который давно принял свою судьбу и понял, что одна из его основных семейных обязанностей — передвигать тяжёлую мебель туда, куда укажет супруга.
— Здравствуйте, — произнёс он, переступив порог.
Оглядел комнату.
Посмотрел на диван.
— Этот?
— Да, этот.
— Ясно.
Петрович подошёл, внимательно прикинул расстояние, ухватился за край, крякнул и одним мощным движением оттащил диван от стены.
Будто перед ним находился не массивный предмет мебели, а пустая картонная коробка.
Валентина Ильинична тоже пришла.
Официально — исключительно ради «моральной поддержки».
На самом деле Марина прекрасно понимала, что соседку сюда привело обыкновенное любопытство.
Она стояла в дверях и вытягивала шею, стараясь ничего не пропустить.
Марина опустилась на корточки.
А Тихон, едва за диваном открылось пространство, метнулся туда с такой скоростью, какой от девятилетнего степенного кота никто не ожидал.
— Свет нужен, — коротко сказал Петрович.
Он включил фонарик на телефоне и протянул его Марине.
Она направила луч туда, где ещё минуту назад стоял диван.
Пыли оказалось столько, словно мебель не двигали несколько лет. Серый слой покрывал пол почти сплошным ковром. В углах висела паутина. Валялся смятый фантик, одинокая засохшая изюминка и пара старых колпачков от шариковых ручек.
И ещё кое-что.
Коробка.
Плоская картонная коробка размером примерно с большую книгу.
Сразу было понятно, что лежит она здесь давно. Края и углы успели обтрепаться, а крышка приобрела тёмный оттенок от времени и пыли.
Коробку задвинули почти к самой стене.
— А это ещё что такое? — Валентина Ильинична немедленно вытянула шею ещё сильнее.
— Понятия не имею.
Марина протянула руку, ухватила коробку и осторожно вытащила наружу.
Тихон тут же поставил на неё обе передние лапы.
И замурлыкал.
Громко, довольно, почти торжественно.
Так мог бы мурлыкать кот, который шесть ночей пытался объяснить людям очевидную вещь и наконец добился своего.
— Тихон, ну отойди.
Марина аккуратно сдвинула его в сторону и подняла крышку.
Внутри находился кусок старой ткани.
Тряпка была уложена кругом, словно маленькое гнездо.
А в самом центре этого гнезда, тесно прижавшись друг к другу, лежали котята.
Четверо.
Марина даже перестала дышать.
Они были совсем крохотными, слепыми, с плотно закрытыми глазками и маленькими розовыми носами. Каждый легко уместился бы на одной ладони.
Два котёнка оказались рыжими. Один светлее, другой темнее — словно два разных оттенка вечернего солнца.
Третий был серым, дымчатым, с едва заметными полосками и тоненьким хвостиком.
Четвёртый — совершенно чёрным, только на груди белело маленькое пятнышко, напоминавшее звезду.
Малыши сбились в одну тёплую кучку, перепутались лапками и часто-часто дышали.
Так мелко и быстро, как бьётся сердечко маленькой птицы, оказавшейся в человеческих ладонях.
На животиках ещё виднелись остатки пуповин.
Подсохшие, но явно совсем свежие.
Котятам едва ли было больше пяти-шести дней.
— Матерь божья… — Валентина Ильинична всплеснула руками.
— Котята! — выдохнула Марина. — Но как они вообще здесь оказались?
Петрович задумчиво почесал затылок.
Потом крякнул.
И произнёс всего одно слово:
— Балкон.
Марина замерла.
Балкон.
Ну конечно.
Когда она впервые вошла в квартиру, дверь туда была оставлена приоткрытой. Хозяйка ещё предупреждала, что помещение следует хорошенько проветривать, иначе появляется запах сырости.
Бродячая кошка вполне могла забраться внутрь через балкон.
А потом найти укромное место.
Тихое.
Тёмное.
Тёплое.
Под диваном.
И родить там котят.
— А где тогда их мать? — спросила Валентина Ильинична и даже посмотрела по сторонам, словно кошка могла сейчас выйти из-за шторы.
Марина покачала головой.
— Нет её. Я вообще никакой кошки здесь не замечала. Ни на балконе, ни возле дома.
Петрович помрачнел.
— Может, под машину попала. Или собаки загнали куда-нибудь. Такое случается. Родила, вышла искать еду и обратно уже не пришла.
После этих слов все трое замолчали.
За окном продолжал шуметь дождь.
И внезапно этот обычный осенний шум сделался каким-то особенно печальным. Таким бывает фон у историй, в которых мать однажды уходит и больше не возвращается.
Марина перевела взгляд на Тихона.
Кот сидел возле коробки.
Потом наклонился к самому маленькому рыжему котёнку и начал его вылизывать.
Тщательно.
Сосредоточенно.
Не пропуская ни одного участка.
С той же серьёзностью, с какой обычно приводил в порядок собственную рыжую шерсть.
— Вот вам и старый кот! — заявила Валентина Ильинична. — Он же их охранял! Все эти ночи возле них сидел и тебя звал. Сигналил тебе, дурёха!
Марина уже хотела возмутиться последнему слову.
Но передумала.
Потому что соседка была права.
Абсолютно.
Часть пятая. Забота
Первым делом Марина позвонила Ленке.
Ленка принадлежала к тем людям, чей номер набираешь независимо от масштаба бедствия. Ей Марина могла позвонить как со словами «я развожусь», так и с сообщением «у меня суп через край убежал, что теперь делать?».
По образованию Ленка была ветеринаром.
Правда, работала бухгалтером.
Своё профессиональное решение она когда-то объяснила предельно ясно:
— Животных лечить — это призвание. А цифры считать — это зарплата. И почему-то эти две вещи в моей жизни никак не хотят совпадать.
Ленка выслушала подругу.
— Подожди. Котята?
— Да.
— Глаза закрыты?
— Полностью.
— Сколько их?
— Четыре.
Марина смотрела в коробку.
Малыши снова заснули, тесно сбившись в маленький живой клубочек.
Тихон лежал рядом и прищуривал глаза, словно был назначен персональным охранником и теперь нёс службу.
— Хорошо. Теперь слушай меня очень внимательно, — голос Ленки сразу стал профессиональным. — Им сейчас нужны три вещи: постоянное тепло, питание и чистота. Возьми бутылку с тёплой водой, заверни её в полотенце и положи рядом с ними. Только не горячую, поняла?
— Поняла.
— Кормить специальной смесью для новорождённых котят. В ветеринарной аптеке должна быть. Если прямо сейчас не найдёшь — можно временно козье молоко. Давать из пипетки либо из шприца без иглы. И кормление каждые три часа.
Марина решила, что ослышалась.
— Сколько?!
— Каждые три часа.
— Лен…
— Да?
— Ночью тоже?
— Особенно ночью.
— Каждые три часа?!
Ленка рассмеялась.
— Поздравляю, Мариша. Добро пожаловать в материнство.
— Очень смешно. Лен, у меня вообще-то работа. Мне утром вставать, у меня…
— А ещё у тебя теперь четыре новорождённых котёнка, — перебила её подруга. — И если их не кормить, они просто не выживут. Кошка-мать, похоже, либо пропала, либо с ней что-нибудь произошло. Поэтому ближайшее время мама у них ты.
— Прекрасно.
— Поздравляю с пополнением. Три мальчика и девочка. Или три девочки и мальчик. Или два на два. Я по телефону, знаешь ли, пока пол определять не научилась.
После разговора Марина положила телефон рядом и долго смотрела на коробку.
Какие же они были маленькие.
Беззащитные.
Совершенно зависимые от чужой помощи.
И при этом живые.
Марина осторожно протянула руку.
Почувствовала на пальцах их слабое, почти невесомое дыхание.
И вдруг ощутила, как внутри неё начинает происходить что-то странное.
Последние полгода там словно находился туго затянутый узел. Развод, переезд, чувство ненужности, необходимость заново собирать собственную жизнь — всё стянулось в один болезненный ком.
Теперь этот узел впервые начал понемногу ослабевать.
— Ладно, — тихо сказала Марина. — Хорошо. Будем справляться, малыши.
С этого вечера жизнь Марины Сергеевны изменилась окончательно.
Теперь будильник на телефоне срабатывал через каждые три часа.
Кухня быстро заполнилась маленькими бутылочками, пипетками и шприцами без игл.
Рабочая одежда постоянно пахла молоком.
На вещах появлялась шерсть, а под ногти неизвестным образом всё время забивался мягкий кошачий пух.
Первое ночное кормление приходилось на полночь.
Марина с трудом выбиралась из постели, босиком шлёпала на кухню, подогревала молочную смесь и обязательно капала немного себе на запястье, проверяя температуру.
Именно так Ленка показала ей по видеосвязи.
После этого Марина набирала смесь в шприц и шла к коробке.
Тихон к этому моменту уже сидел рядом.
Уши торчком.
Жёлтые глаза внимательно следили за каждым движением хозяйки.
Выглядел он как суровая старшая медсестра, контролирующая неопытную санитарку: всё ли приготовила, ничего ли не забыла, вовремя ли явилась на процедуру.
Кормление каждого малыша быстро превратилось в отдельную историю.
Самый яркий Рыжик набрасывался на шприц моментально. Ел жадно, торопился, иногда начинал захлёбываться, и белые капли стекали по его маленькому подбородку.
Персик, наоборот, никуда не спешил.
Он делал паузы между глотками и выглядел так, будто серьёзно оценивает вкус предложенного блюда.
Дымок постоянно вертел головой и капризничал. Чтобы его накормить, приходилось осторожно подводить шприц сбоку и ловить подходящий момент.
А чёрного малыша Марина назвала Звёздочкой — из-за белого пятнышка на груди.
Звёздочка обладал самым громким голосом из всей четвёрки.
Пока очередь доходила до него, он возмущался настолько отчаянно, что Валентина Ильинична снизу начинала стучать по стене.
Второй ночной подъём был в три часа.
Именно он оказался самым мучительным.
Организм категорически отказывался просыпаться. Веки словно склеивали невидимым клеем, ноги плохо слушались, а руки выполняли привычные действия почти автоматически.
Но стоило Марине взять малыша в ладонь — крошечного, тёплого, живого, — как сон постепенно отступал.
Будто даже ему становилось неловко мешать такому важному делу.
Следующее кормление — в шесть утра.
Потом Марина быстро принимала душ, выпивала кофе, одевалась, насыпала еду Тихону, проверяла температуру грелки и торопилась на работу.
Уже по дороге набирала номер соседки.
— Валентина Ильинична, вы сможете через часок заглянуть?
— Загляну, куда я денусь.
Соседка приходила.
И, разумеется, одним «заглянуть» дело не ограничивалось.
Она кормила малышей, меняла подстилку, проверяла грелку и разговаривала с Тихоном так, будто тот был полноправным вторым взрослым в доме.
На работу Марина теперь приходила с постоянно красными от недосыпа глазами.
Но воспринималось это уже совсем иначе.
Когда среди ночи держишь на ладони слепого котёнка, кормишь его из пипетки, а он ищет еду и тычется тёплым крошечным носом в твой палец, несколько часов потерянного сна перестают казаться чрезмерной платой.
А Тихон окончательно превратился в её помощника.
Он практически не отходил от коробки.
Днём лежал рядом.
Ночью сторожил.
Вычёсывал малышей языком, согревал их собственным телом и внимательно следил за каждым писком.
Когда Марина уходила на работу, оставляя котят с тёплой бутылкой и надеждой, что всё будет хорошо, Тихон словно принимал дежурство.
Даже есть он стал немного меньше.
Будто понимал: сейчас не время привередничать и требовать особого внимания.
Сейчас у них серьёзная работа.
Однажды Марина посмотрела на него и улыбнулась:
— Ну ты у меня прямо отец-герой.
Тихон поднял голову.
Посмотрел на неё с таким укором, словно хозяйка позволила себе совершенно неуместную фамильярность.
После чего демонстративно отвернулся.
Шуток в свой адрес он никогда не любил.
Валентина Ильинична тем временем начала приходить уже без всякой причины.
Зайдёт якобы на пять минут — и остаётся часа на полтора.
То принесёт домашних пирожков.
То раздобудет у какой-то знакомой банку козьего молока.
То притащит стопку старых чистых полотенец:
— Вот, подстилки малышам менять будете.
Однажды она сидела на Марининой кухне и наблюдала, как та пытается накормить чёрного котёнка, который вертел головой так энергично, будто вместо шеи у него установили маленький моторчик.
— У нас раньше в деревне кошек очень уважали, — задумчиво сказала Валентина Ильинична. — Моя бабушка всегда повторяла: кошка под крышей — всё равно что ангел в доме. Выгонишь её — вместе с ней и счастье уйдёт.
Марина наконец поймала момент и осторожно вставила пипетку в крошечный рот.
— Интересно. А если кошек сразу четыре?
Валентина Ильинична даже не улыбнулась.
Ответила совершенно серьёзно:
— Значит, четыре ангела.
Немного подумала и добавила:
— И счастья в четыре раза больше.
Часть шестая. Первые взгляды
На двенадцатые сутки малыши начали открывать глаза.
Марина вернулась вечером с работы совершенно вымотанная и раздражённая. Начальник опять устроил ей выговор из-за отчёта. Причём к самим цифрам и содержанию претензий не было — всё оказалось верно. Просто документ, по его словам, был оформлен «не по тому образцу».
Марина открыла дверь квартиры, бросила сумку в прихожей и почти сразу заметила необычное.
Самый маленький рыжий котёнок — тот самый, которого Тихон в первый вечер особенно тщательно вылизывал, — сидел в коробке и смотрел прямо на неё.
Глазёнки у него пока оставались мутновато-голубыми, словно затянутыми лёгкой дымкой. Фокусировать взгляд малыш ещё толком не умел.
Но он видел.
Впервые за свою короткую жизнь этот крохотный рыжий комочек увидел окружающий мир.
И первым человеком перед его глазами оказалась Марина.
Она медленно опустилась на пол рядом с коробкой.
И неожиданно заплакала.
Не потому, что ей было плохо.
Причина была совсем в другом, только Марина не могла сразу подобрать этому чувству подходящее название.
Наверное, нежность.
А может, что-то гораздо большее.
Перед ней сидел маленький котёнок, которого мать по неизвестной причине не смогла вырастить. Ещё недавно он был слепым, беспомощным и голодным, полностью зависевшим от чужой заботы.
А сегодня впервые открыл глаза.
И увидел её.
И почему-то Марине казалось невероятно важным именно это: она стала первым человеком, которого увидел малыш.
Почему важно — объяснить она не могла.
Но внутри всё сжималось от щемящей нежности.
К двум неделям котята уже довольно уверенно ползали по коробке, сталкивались лбами, забирались друг на друга и возмущённо пищали тонкими голосами.
А примерно к трём неделям началось настоящее нашествие.
Малыши научились самостоятельно выбираться из коробки и расползались по квартире во все стороны, словно маленький пушистый десант.
Тихон следовал за ними по пятам.
Он превратился в строгого пастуха при непослушном стаде: кого-то возвращал обратно носом, кого-то вылизывал, кого-то буквально разворачивал лапой, если тот направлялся туда, куда не следовало.
К этому времени Марина окончательно определилась с именами.
Самого маленького рыжего — отчаянного, шумного и настойчивого — она назвала Рыжиком.
Второй рыжий был крупнее и гораздо спокойнее. Он стал Персиком.
Серому досталось имя Дымок.
А чёрного малыша с белым пятнышком-звёздочкой на груди Марина назвала Звёздочкой.
Позже выяснилась забавная подробность.
Звёздочка оказался мальчиком.
Но переименовывать его никто уже не стал. Во-первых, малыш успел привыкнуть к своему имени и даже начал на него реагировать. Во-вторых, характер у него действительно оказался звёздным.
Капризный.
Требовательный.
Невероятно обаятельный.
И абсолютно уверенный, что весь окружающий мир существует исключительно ради него.
Постепенно изменилась и сама квартира.
Однокомнатное жильё со старомодными цветочными обоями и потёртым линолеумом, изображавшим паркет, теперь больше напоминало детские ясли.
Повсюду лежали мягкие тряпочки и подстилки. На полу появились маленькие миски. В каждом углу находились игрушки, которые постоянно шуршали, звенели или неожиданно выкатывались под ноги.
Но Марину это совершенно не раздражало.
Раньше квартира была для неё всего лишь временным пристанищем.
Местом, куда вечером приходишь переночевать, а утром снова уходишь.
Теперь всё стало иначе.
Теперь ей хотелось возвращаться сюда.
Потому что здесь её ждали.
Стоило Марине открыть входную дверь, как на неё смотрели сразу пять пар глаз.
И в этих взглядах было столько всего сразу — радость, нетерпение, желание получить ужин и ещё что-то гораздо более важное.
Доверие.
Особенно доверие.
Часть седьмая. Соседи
Четверо котят изменили не только Маринину квартиру.
Незаметно они начали менять и пространство вокруг неё.
Словно кто-то случайно задел одну струну, а вслед за ней неожиданно зазвучал целый оркестр.
Первым проявил себя Петрович.
Тот самый огромный и немногословный муж Валентины Ильиничны, который когда-то одним движением отодвинул диван и вообще предпочитал выражать мысли короткими фразами, тяжёлыми и точными, будто камешки, падающие на дно колодца.
Теперь он периодически заходил к Марине.
— Мелких проведать, — объяснял Петрович.
И неожиданно выяснилось, что этот суровый здоровяк обожает кошек.
Он усаживался прямо на пол, осторожно поднимал котят своими огромными ладонями, и те каким-то чудом практически мгновенно успокаивались.
Через минуту уже спали у него в руках.
Однажды Петрович неожиданно признался:
— У меня в детстве семь кошек жили.
Валентина Ильинична, услышав это, буквально открыла рот.
— Петрович! Мы с тобой двадцать лет вместе, и ты ни разу мне этого не рассказывал!
Муж невозмутимо пожал плечами.
— А ты не спрашивала.
Следующей появилась Зоя с пятого этажа.
Молодая женщина пришла вместе с двухлетним сыном Мишуткой.
Увидев котят, мальчик завизжал от такого восторга, что даже невозмутимый Тихон мгновенно скрылся за диваном и отказывался показываться оттуда добрых полчаса.
После этого Зоя стала заходить почти каждый вечер.
— Мишутке нужно учиться осторожно обращаться с животными, — объясняла она.
Но Марина довольно быстро поняла, что эти визиты нужны не только ребёнку.
Они были нужны самой Зое.
Иногда человеку просто необходимо прийти на чужую кухню, сесть с чашкой горячего чая и погладить маленького тёплого котёнка.
Поговорить не о детском питании.
Не о подгузниках.
Не о домашних хлопотах.
А просто поговорить.
О чём угодно.
Следующим гостем стал Аркадий Семёнович с первого этажа.
Пожилой бывший учитель математики, с аккуратной клиновидной бородкой и очками, которые постоянно сползали на самый кончик носа.
Он пришёл не с пустыми руками.
Принёс самодельную игрушку — старый теннисный мячик, привязанный к верёвочке.
В результате Аркадий Семёнович просидел у Марины почти два часа.
За это время она узнала историю о коте Пифагоре, который много лет назад охотился на мышей в школьной столовой.
По словам бывшего учителя, Пифагор пользовался таким уважением среди педагогов, что ему даже выделили отдельный стул в учительской.
Марина слушала и удивлялась всё сильнее.
Она прожила здесь уже несколько недель.
Каждый день встречала соседей на лестнице или возле подъезда.
Иногда здоровалась.
Они отвечали.
Но всё происходило формально и пусто, как между совершенно незнакомыми людьми в очереди.
Марина заходила в квартиру, закрывала дверь — и на этом всё заканчивалось.
Теперь внезапно выяснилось, что за каждой дверью существуют настоящие человеческие жизни.
Со своими воспоминаниями.
С радостями.
С потерями.
С кошками, которые когда-то жили рядом, и собаками, которые живут сейчас.
И всё это открылось благодаря четырём крохотным котятам, случайно найденным под старым диваном.
На выходных приехала Ленка.
Она вошла в квартиру и некоторое время просто молча наблюдала.
Марина с пипеткой.
Тихон возле малышей.
Валентина Ильинична с очередной тарелкой пирожков.
Петрович, у которого на плече устроился котёнок.
Аркадий Семёнович, рассказывающий какие-то математические истории с участием кошек.
Наконец Ленка опустилась на стул.
— Мариша, — произнесла она, — по-моему, ты всё-таки нашла свою деревню.
Марина удивлённо посмотрела на подругу.
— Какую ещё деревню?
— Свою собственную.
— Лен, мы вообще-то в многоэтажке живём.
— Да не в этом смысл. Деревня — это необязательно дома, огороды и заборы. Иногда деревней может стать один подъезд. Главное, чтобы рядом были люди, которые тебя знают. Люди, которым не всё равно, как ты живёшь.
Марина уже собиралась отшутиться.
Сказать что-нибудь лёгкое и ироничное, как делала обычно, когда разговор становился слишком серьёзным.
Но промолчала.
Потому что Ленка опять оказалась права.
Она вообще раздражающе часто была права.
Только сейчас это почему-то больше не раздражало.
Наоборот.
Стало тепло.
Часть восьмая. Настоящий дом
Прошёл ещё месяц.
Котята заметно подросли.
Не настолько, конечно, чтобы превратиться во взрослых животных, но от тех беспомощных слепых комочков почти ничего не осталось.
Теперь по квартире носились четверо нахальных, быстрых и невозможных в своём обаянии зверьков.
Они забирались туда, куда забраться, казалось бы, физически невозможно.
Сбрасывали всё, что можно было уронить.
Нападали друг на друга из-за угла.
Охотились на тапочки.
Цеплялись за занавески.
А ели с таким аппетитом, что любой специалист по правильному питанию пришёл бы в ужас.
Пипетки и шприцы остались в прошлом.
Теперь малыши самостоятельно ели из мисочек.
И всё чаще в воздухе возникал вопрос, который никто не хотел произносить вслух:
что делать дальше?
Марина прекрасно понимала, что оставить в однокомнатной квартире Тихона и ещё четырёх кошек — идея сомнительная.
Это была бы уже не квартира.
А настоящий цирк.
Добрый.
Весёлый.
Но всё-таки цирк.
Первым решился Петрович.
Как позже с величайшим драматизмом рассказывала Марине Валентина Ильинична, произошло это вечером за ужином.
Петрович некоторое время молча ел.
Потом отложил ложку.
— Валь.
— Что?
— Я котёнка хочу.
Ложка выпала из рук Валентины Ильиничны.
— Ты?!
Петрович спокойно посмотрел на жену.
— Я.
— Ты тридцать лет мне говорил: «Никакой живности в квартире! От неё одна шерсть и грязь!»
— Хочу, — повторил он.
И снова замолчал.
Для человека, который вообще предпочитал обходиться минимумом слов, повторённое дважды «хочу» было примерно равнозначно длинной торжественной речи.
В результате они забрали Персика.
Большого рыжего и спокойного.
По характеру он действительно удивительно напоминал самого Петровича.
Валентина Ильинична демонстративно ворчала ровно три дня.
На четвёртый Марина случайно встретила её в подъезде.
Соседка разговаривала по телефону с сестрой и гордо сообщала:
— А наш Персик, представляешь, вчера сам на шкаф забрался!
В голосе звучало столько восторга, словно кот не на шкаф вскарабкался, а как минимум совершил научное открытие.
Дымка забрала Зоя.
Мишутка, который к тому моменту освоил слово «кися», пришёл в неописуемый восторг.
Серый Дымок оказался удивительно терпеливым животным.
Он позволял ребёнку обнимать себя, возить в игрушечном грузовике и иногда даже хватать за хвост.
И ни разу всерьёз не выпустил когти.
Зоя потом рассказывала, что после появления Дымка сын стал меньше капризничать и начал гораздо активнее разговаривать.
В его словаре появились новые важные фразы:
— Кися кушать.
— Кися спать.
— Кися моя.
Аркадий Семёнович сопротивлялся дольше остальных.
— Куда мне кота, голубушка? — отмахивался он. — Старый уже.
Но в конце концов забрал Звёздочку.
Того самого чёрного красавца с белой отметиной на груди и характером маленького императора.
Спустя неделю бывший учитель принёс Марине фотографию.
На снимке Звёздочка сидел поверх стопки книг.
Именно сверху.
Не возле них.
Не рядом.
А прямо на книгах.
В камеру он смотрел с выражением, одинаково свойственным котам и университетским профессорам:
«Мне известно нечто, чего вам знать не положено».
— Теперь его зовут Евклид, — торжественно сообщил Аркадий Семёнович.
— Евклид?
— Именно.
— А Звёздочка чем плох?
— Несолидно. Евклид — другое дело. Учёный человек.
Марина решила не спорить.
Пусть будет Евклид.
Остался только Рыжик.
Самый маленький.
Самый упрямый.
Самый бесстрашный.
И самый Маринин.
В глубине души она знала это практически с самого начала.
Наверное, с того самого вечера, когда малыш впервые открыл голубые глаза и увидел перед собой именно её.
Рыжик остался.
Тихон воспринял решение спокойно и с присущим ему достоинством.
Он подошёл к малышу.
Тщательно обнюхал.
Один раз коротко лизнул Рыжика в ухо — словно поставил официальную печать на документе.
После чего развернулся и отправился на любимый подлокотник.
Вопрос закрыт.
Работа выполнена.
Дежурство закончено.
Вечером Марина сидела на кухне с чашкой чая.
За окном быстро темнело.
По-осеннему рано.
В этой октябрьской темноте была особенная, спокойная печаль — лето окончательно ушло, а зима пока ещё медлила где-то за горизонтом.
Рыжик спал у Марины на коленях, свернувшись тёплым пушистым клубочком.
Тихон отдыхал на подлокотнике.
Впервые за долгое время он выглядел абсолютно спокойным.
Так выглядит человек, который выполнил всё, что от него требовалось, и теперь наконец может позволить себе отдых.
Зазвонил телефон.
Ленка.
— Ну как ты там? — спросила подруга.
Марина немного подумала.
— Хорошо.
И вдруг поняла, что впервые за последние полгода произнесла это слово совершенно искренне.
Не для того, чтобы собеседник перестал задавать вопросы.
Не из вежливости.
Не потому, что принято отвечать «хорошо».
Ей действительно было хорошо.
— Правда хорошо, — добавила она.
— А Тихон что делает?
Марина повернула голову.
Кот спал.
Лапы поджаты под себя, глаза закрыты, усы расслаблены.
На круглой рыже-белой морде застыло выражение полного и безоговорочного умиротворения.
— Спит, — тихо ответила Марина. — Представляешь, наконец-то просто спит.
Эпилог
Минул год.
Марина по-прежнему жила в той же однокомнатной квартире.
Правда, старых цветочных обоев больше не было.
Она сама сделала небольшой ремонт и поклеила новые — светлые, с едва заметными тонкими полосами.
После этого квартира словно помолодела.
Будто человек, который долго ходил уставшим, а потом наконец выспался и съездил в отпуск.
Диван остался на прежнем месте.
На его левом подлокотнике обычно спал Тихон.
Правый занял Рыжик.
А между двумя котами устраивалась Марина — вытягивала ноги и читала книгу.
Работу она тоже поменяла.
Из прежней фирмы ушла спокойно, без скандалов и громких выяснений отношений.
Просто однажды написала заявление, зашла к начальнику и положила бумагу перед ним.
Тот самый начальник, который постоянно спрашивал сотрудников, как у них дела, но редко слушал ответы, поднял на Марину глаза поверх очков.
— Жаль, — произнёс он. — Вы хорошо работали.
Марина тогда искренне удивилась.
Ей казалось, он вообще не замечал её работы.
Но ничего говорить не стала.
Просто пожала ему руку.
И ушла.
Новое место нашлось в небольшой ветеринарной клинике.
Марина стала администратором.
Клиника была маленькой — всего два кабинета для приёма. Работали там молодая врач Оля и пожилой фельдшер Игнатьич.
Получала Марина немного меньше, чем прежде.
Зато теперь вечером возвращалась домой не с тяжёлой головой, а с очередной историей.
Про таксу, умудрившуюся проглотить носок.
Про попугая, который виртуозно ругался неприличными словами.
Про огромного бульдога, до дрожи боявшегося включённого пылесоса.
Валентина Ильинична и Петрович постепенно стали почти родными.
По воскресеньям они ужинали вместе.
Чаще всего у соседей, потому что Валентина Ильинична готовила так, что запахи разносились по всему подъезду, а жильцы нижних этажей невольно поднимали головы и тяжело вздыхали.
Персик вырос в огромного рыжего кота.
Он безоговорочно управлял квартирой Петровичей и, судя по выражению морды, ни секунды не сомневался в собственном превосходстве над людьми.
Иногда заходили Зоя с Мишуткой.
Мальчику исполнилось три года.
Дымок по-прежнему демонстрировал почти невероятное терпение.
Хотя его дневное
