Температура не отступала уже третьи сутки. Градусник снова показал тридцать восемь и семь. Эта цифра будто отпечаталась у меня в сознании и продолжала маячить перед глазами даже тогда, когда я опускала веки.
Градусник лежал рядом, на прикроватной тумбочке. Я время от времени поворачивала голову и смотрела на тонкую полоску внутри стеклянной трубки почти с ненавистью — как на упрямого противника, который прочно обосновался рядом и совершенно не собирается уходить.
Из кухни доносились привычные бытовые звуки.
Ложка несколько раз звякнула о край кастрюли.
Металл соприкоснулся с металлом.
Муж готовил себе пельмени.
Я лежала на спине и почти не двигалась. Одеяло давно сползло вниз и сбилось возле ног, но подтянуть его не хватало сил. Простыня под спиной стала сырой от пота. Влага постепенно высыхала на разгорячённой коже, оставляя неприятное липкое ощущение. Волосы намокли и прилипли к вискам.
Думать не получалось.
В голове стоял непрерывный тяжёлый гул, похожий на низкое гудение проводов где-то за стеной.
Через некоторое время в дверях спальни появился муж. В руках он держал тарелку с горячими пельменями, над которыми поднимался пар.
— Всё лежишь? — произнёс он вместо приветствия.
Я промолчала.
Даже несколько слов давались с трудом. Горло саднило так, словно изнутри его ободрали чем-то шершавым. Каждый звук причинял новую боль, поэтому говорить совершенно не хотелось.
Муж остался стоять в дверях.
— Я с тобой разговариваю. Ты опять лежишь?
Он прошёл в комнату и поставил тарелку на подоконник рядом с горшком, в котором росла моя фиалка.
Она уже давно перестала цвести. Листья опустились и выглядели вялыми. Я несколько недель собиралась пересадить растение, всё откладывала: то подходящей земли дома не было, то нового горшка, то времени. А теперь не осталось даже сил встать с кровати.
— У меня температура, — наконец выдавила я.
Собственный голос показался мне незнакомым — низким, хриплым, словно говорил совсем другой человек.
— И что с того? — отозвался муж.
Он взял пельмень, откусил половину и неторопливо прожевал, не сводя с меня взгляда.
— Температура бывает у всех. Я в прошлом месяце с ангиной на работу ходил. И ничего. Живой остался.
Он приблизился к кровати.
Тарелка так и осталась возле цветочного горшка. От горячей еды поднимался лёгкий пар, касался поникших листьев фиалки и превращался на них в крохотные капельки влаги.
Я смотрела именно туда.
На пар.
На листья.
На оконное стекло.
Куда угодно, только не на мужа.
— Ты отдыха не заслужила, — вдруг произнёс он.
Я медленно перевела взгляд на него.
— Ты вообще ничего не заслужила, — продолжил муж с раздражением. — Третий день валяешься, а в квартире беспорядок. Ужин не приготовлен. Рубашки мятые лежат. И что теперь? Я сам всем этим заниматься должен?
— Да ты вообще ничего не делаешь, — едва слышно произнесла я.
— Что ты сказала?
— Ничего ты не делаешь, — повторила я чуть громче.
Каждое произнесённое слово проходилось по воспалённому горлу острым лезвием.
— Даже сейчас ты сам себе пельмени приготовил. Оказывается, без меня можешь.
Он застыл посреди комнаты. На подоконнике оставалась его тарелка, в ней лежала ложка. Пар над едой уже исчез — пельмени успели остыть.
— Я каждый день хожу на работу, — негромко начал муж.
От этого спокойного тона мне стало ещё тяжелее. Я давно знала: когда он не кричит, а начинает говорить подчеркнуто тихо, значит, дальше будет хуже.
— Я хожу на работу, устаю, деньги в дом приношу. А ты что? Ты дома сидишь. Вот это и есть твоя обязанность. Твоя работа — квартира, порядок, еда, чистое бельё. И даже с этим ты не способна нормально справиться. Подумаешь, заболела она… Господи, за что мне всё это?
Он резко развернулся и ушёл из спальни, даже не забрав тарелку.
Через несколько секунд из гостиной загрохотал телевизор. Начался футбол. Комментатор возбуждённо выкрикивал что-то, стадион гудел тысячами голосов.
Я лежала и смотрела на оставленные на подоконнике пельмени. Они уже слиплись в одну белёсую массу. Один был надкушен — муж откусил кусочек, а остаток зачем-то бросил обратно в тарелку.
Спустя какое-то время я поднялась.
Вернее, мне показалось, будто моё тело поднимает кто-то посторонний, а я только наблюдаю за этим со стороны.
Комната тут же поплыла. Перед глазами замелькали серые пятна, пол словно качнулся. Я вцепилась пальцами в спинку кровати и несколько секунд стояла неподвижно, ожидая, пока головокружение немного отпустит.
Босые ступни коснулись холодного пола.
На стуле висел халат. Я набросила его на плечи, даже не пытаясь завязать пояс.
Один шаг.
Потом второй.
Так я добралась до ванной.
Открыла кран и пустила холодную воду. Сняла мокрую от пота футболку и уронила её прямо на пол.
Подняла глаза на зеркало.
Оттуда на меня смотрела незнакомая женщина. Серое измученное лицо, воспалённые красные глаза, влажный лоб, сухие потрескавшиеся губы.
Несколько секунд я всматривалась в собственное отражение и действительно не могла узнать себя.
Вода продолжала шуметь.
Я подставила ладони под холодную струю, набрала воды и плеснула себе в лицо.
Один раз.
Второй.
Третий.
Капли бежали по шее, груди, падали на кафель. Меня трясло всем телом. Но теперь я понимала, что эта дрожь появилась не только из-за болезни. Под кожей словно просыпалось что-то другое — долго подавляемое и наконец выбравшееся наружу.
— Ты там что делаешь? — донёсся из гостиной раздражённый голос мужа. — Закрой воду! Сколько можно её зря лить?
Я повернула кран.
Струя исчезла, последние капли стекли в слив.
Стало тихо.
Я вернулась в спальню, достала из шкафа первую попавшуюся чистую футболку и надела её. Потом снова легла и натянула одеяло почти до подбородка.
Телевизор продолжал греметь.
В какой-то момент комментатор истошно закричал — забили гол. Трибуны взорвались рёвом. Муж тоже радостно выкрикнул что-то из гостиной.
Минуту спустя снова послышался знакомый звон ложки о тарелку.
Он пошёл за новой порцией.
Ночью меня разбудила непривычная тишина.
Телевизор был выключен. За окном лежала темнота, лишь изредка по улице проезжала машина.
Муж спал рядом, на своей стороне кровати. Дышал ровно, чуть посвистывая на выдохе.
Я лежала лицом вверх и смотрела в потолок.
Жар, кажется, наконец начал отступать. Голова стала удивительно ясной.
Только эта ясность почему-то пугала сильнее прежней лихорадки.
Я вдруг начала вспоминать нашу жизнь.
Когда мы поженились, мне было двадцать три года. Он был на восемь лет старше, и окружающие в один голос уверяли, что мне невероятно повезло.
У него уже была квартира, автомобиль, постоянная работа.
На свадьбе мама плакала от счастья, а подруги смотрели на меня с плохо скрываемой завистью.
Помню, во время застолья он пошёл танцевать с моей младшей сестрой. Шампанского к тому времени выпил лишнего, оступился и уронил её.
Сестра только рассмеялась.
На следующий день на локте у неё красовался большой синяк.
А я подумала: ну и что? С кем не бывает. Люди иногда падают.
Впервые он накричал на меня примерно через месяц после свадьбы.
Я пересолила суп.
Муж попробовал ложку, отодвинул тарелку и раздражённо бросил:
— Ты вообще готовить умеешь? Тебя мать ничему не научила?
Я расплакалась.
Позже он попросил прощения, объяснил, что вымотался на работе и сорвался.
Я ему поверила.
Потом таких мелочей становилось всё больше.
«Повесила неправильно».
«Поставила не туда».
«Зачем это купила?»
«Что ты так смотришь?»
Потом появилось:
«Ты вообще головой думаешь?»
И ещё:
«Зачем я только на тебе женился?»
А иногда наступало молчание. Он мог не разговаривать со мной несколько дней, а порой и неделями.
После этого наступал момент его великодушного «прощения», которое преподносилось так, словно монарх миловал провинившуюся подданную.
И теперь ко всему этому добавилось новое:
«Ты не заслужила отдых».
Я повернула голову к мужу.
Он продолжал спать с немного приоткрытым ртом.
На его тумбочке лежали телефон и очки, рядом стоял наполовину пустой стакан воды. Возле него поблёскивало обручальное кольцо.
На ночь муж всегда его снимал — говорил, что палец отекает.
Когда-то меня это задевало. Потом перестало.
Сейчас я смотрела на кольцо и не чувствовала вообще ничего. Оно казалось посторонней вещью, которую кто-то случайно забыл в нашей спальне.
Я осторожно поднялась.
На этот раз голова почти не кружилась.
Не включая света, дошла до кухни. Он мне и не требовался — за столько лет я могла пройти здесь с закрытыми глазами, зная расположение каждой табуретки и каждого угла.
Открыла холодильник.
На полке стояла кастрюля с недоеденным борщом. Рядом лежали упаковка колбасы, яйца и майонез.
Почему-то я достала одно яйцо.
Закрыла дверцу холодильника и вернулась с ним в спальню.
Села на край кровати.
Белое гладкое яйцо лежало у меня на ладони. Я смотрела на него и сама не понимала, зачем принесла его сюда.
На секунду возникло дикое желание разбить его.
Об стол.
Об пол.
Или об голову спящего рядом человека.
Хотелось увидеть, как треснет скорлупа, как прозрачный белок растечётся по поверхности, как жёлтый желток медленно поползёт вниз.
Но я ничего этого не сделала.
Просто положила яйцо на подоконник рядом с оставленной мужем тарелкой.
Потом взяла эту тарелку и отнесла на кухню. Холодные слипшиеся пельмени отправила в мусорное ведро.
Посуду тщательно вымыла и поставила сушиться.
Часы показывали четыре утра.
Я осталась возле кухонного окна и смотрела во двор.
Вокруг почти нигде не горел свет. Только где-то далеко внезапно осветилось одно окно. Наверное, кто-то уже собирался на раннюю смену.
И тут я вспомнила, что когда-то тоже вставала по утрам на работу.
До замужества у меня была собственная работа.
Мне нравилось ехать в офис. Нравилось приходить к своему столу, включать ноутбук, заниматься делами. Особенно нравилось ощущение, что от моих решений действительно что-то зависит.
Потом муж сказал:
— Зачем тебе работать? Я и так достаточно получаю.
Я уволилась.
Он предложил:
— Отдохни немного. Домом займись.
И я занялась домом.
Годы спустя тот же самый человек сказал мне, что отдыха я не заслужила.
За окном понемногу начинался рассвет.
Над крышами появилась тонкая серая полоска. Постепенно она становилась шире и светлее.
Я наблюдала за ней и вдруг почувствовала, как где-то глубоко внутри меня что-то изменилось.
Без громкого треска.
Без истерики.
Без слёз.
Просто какая-то деталь встала наконец на своё правильное место.
Когда муж проснулся около восьми, я уже была полностью одета.
Джинсы.
Тёплый свитер.
Куртка.
На плече висела старая сумка — та самая, с которой много лет назад я ездила на работу.
Собрала я её ещё около шести утра.
Положила паспорт, телефон, зарядное устройство, зубную щётку и немного денег, которые откладывала на новые шторы.
Больше брать ничего не стала.
Внезапно выяснилось, что по-настоящему моих вещей в этой квартире почти и нет.
— Ты куда собралась? — муж приподнялся на кровати и сонно прищурился.
Волосы у него торчали в разные стороны.
— В магазин?
— Нет, — спокойно ответила я.
Горло почти перестало болеть, и голос больше не хрипел.
— Не в магазин.
— Тогда куда?
Я осталась стоять в дверном проёме.
Смотрела на его помятое после сна лицо, голую грудь, на оставленное возле стакана обручальное кольцо.
В голове одна за другой всплывали фразы, которые я слышала от него годами.
Всё, что терпеливо проглатывала.
Все оправдания, которые придумывала вместо него сама.
Устал.
Работа тяжёлая.
Такой характер.
У всех семей бывают проблемы.
Все так живут.
— Ты не заслужила отдых, — медленно повторила я вчерашние слова мужа. — Ты вообще ничего не заслужила.
Он нахмурился, явно не понимая, к чему я веду, и провёл ладонью по лицу.
— Ты чего чудишь? Тебе что в голову ударило? Ложись обратно, у тебя температура.
— Температуры уже нет, — ответила я. — И моего здесь тоже больше ничего нет.
Он несколько секунд смотрел на меня, затем отбросил одеяло и поднялся.
Подошёл совсем близко.
Раньше одного этого движения хватило бы, чтобы я попятилась.
Он был выше меня и гораздо крупнее.
Но сейчас я осталась на месте.
— Никуда ты не уйдёшь, — уверенно произнёс муж. — Потому что идти тебе некуда. К матери? Она первая скажет терпеть и возвращаться домой. К подругам? У них своя жизнь, им не до тебя. Работы у тебя нет, денег толком тоже. И другого мужика, который станет тебя терпеть, тоже нет. К вечеру сама обратно придёшь.
Я подняла глаза и впервые за очень долгое время не отвела взгляда.
И неожиданно увидела в его глазах пустоту.
Так выглядит комната, из которой вынесли всю мебель.
— Возможно, — тихо сказала я. — Только не сегодня вечером.
Я открыла входную дверь и вышла на лестничную площадку.
Хлопать ею не стала.
Закрыла осторожно и почти бесшумно, словно за дверью оставался спящий ребёнок, которого не хотелось разбудить.
Лифт вызывать я не стала.
Пошла вниз пешком.
Восемь этажей.
На третьем пришлось остановиться. Я прислонилась к стене и некоторое время восстанавливала дыхание.
Ноги дрожали.
Может, организм ещё не оправился после температуры.
Может, сказывалась слабость.
А может, это был страх, который не успел настигнуть меня в квартире и догнал только сейчас, на лестнице.
Но я снова пошла.
Пятый этаж.
Потом третий.
Первый.
Я вышла из подъезда.
На улице оказалось холоднее, чем ожидала. Я подняла воротник куртки повыше и направилась к остановке.
Ни разу не обернулась.
Я пока понятия не имела, куда именно поеду и что стану делать дальше.
Знала лишь одно: сегодня начался мой первый день.
И сколько бы таких дней мне ни осталось впереди, теперь каждый из них будет принадлежать мне.
На плече висела старая рабочая сумка.
Внутри лежали паспорт, телефон, зарядка, зубная щётка и немного денег.
Практически ничего.
Но мне этого хватало.
Потому что только сейчас я поняла: по-настоящему необходимого человеку для первого шага всегда гораздо меньше, чем ему кажется.
