Мы всегда считались «порядочной семьёй».
В нашей гостиной стоял тяжёлый дубовый буфет, доставшийся от отца. На одной дверце немного откололся шпон, но менять мебель никто даже не думал. Дедушкины книги с золотыми буквами на корешках были аккуратно расставлены на полках по высоте.
Чай мы пили исключительно из тонких фарфоровых чашек, украшенных мелкими синими цветами. Причём не только в праздники.
Нас с детства учили не жаловаться, держать спину ровно и обязательно накрывать стол свежей скатертью, даже если вокруг всё разваливается.
Второй инсульт случился у мамы в конце февраля.
Стоял ничем не примечательный вторник. С крыш капала мутная талая вода, под ногами хлюпала грязная снежная каша.
Мама готовила на кухне гречку. В какой-то момент кастрюля выскользнула у неё из рук, с грохотом упала на пол, а сама она медленно сползла по стене на линолеум.
До того дня моя жизнь была размеренной и предсказуемой.
Я преподавала литературу в колледже, читала лекции, проверяла студенческие работы. По вечерам поливала герань на балконе и понемногу откладывала деньги, мечтая наконец переклеить старые обои в коридоре.
Моя младшая сестра Жанна всегда была для матери главным светом в окне.
Она младше меня всего на два года, но мы были совершенно разными.
Жанна — яркая, шумная, уверенная в себе. Даже после тяжёлого рабочего дня её волосы выглядели так, словно она только что вышла из салона. Она руководила отделом в крупной логистической компании и любила подчёркивать, что отвечает за серьёзные процессы и больших клиентов.
В больничном коридоре Жанна не плакала.
Она всё время крутила ремешок умных часов на запястье и нервно щёлкала колпачком ручки.
— Рай, ты же сама всё понимаешь, — говорила она, глядя куда-то мимо меня. — У тебя занятия заканчиваются часа в три. Ну, максимум в четыре. А у меня таможенные документы, машины стоят на границе, контрагенты звонят. Я просто физически не смогу постоянно находиться рядом. Но деньгами я обязательно буду помогать. Половину всех расходов беру на себя.
Я молча кивнула.
Собрала вещи в дорожную сумку и переехала в мамину просторную трёхкомнатную квартиру в старом доме.
Началась тяжёлая рутина, после которой к вечеру ноги гудели так, будто я целый день провела на ногах.
Теперь время измерялось не часами.
Оно делилось на смену клеёнок, стирку белья, кормление, обработку кожи и бесконечное переворачивание мамы с одного бока на другой.
Мама весила почти девяносто килограммов.
Чтобы повернуть её, мне приходилось упираться коленями в край кровати, хвататься за влажную простыню и изо всех сил тянуть её на себя.
Кожа на мамином теле быстро краснела. Я протирала её камфорным спиртом, наносила защитные мази, подкладывала мягкие валики.
Жанна своё обещание вроде бы выполнила.
Только по-своему.
Раз в месяц она переводила мне пять тысяч.
Ровно пять.
При этом упаковка самых дешёвых впитывающих пелёнок обходилась примерно в восемьсот. Подгузники для взрослых стоили около двух тысяч. К этому прибавлялись лекарства от давления, кремы от пролежней, салфетки и специальное питание.
Мне пришлось отказаться от половины рабочих часов, потому что я больше не успевала готовиться к занятиям и проверять тетради.
Впервые меня по-настоящему затрясло от злости тёплым майским вечером.
Батареи в квартире всё ещё работали на полную мощность. Открывать окно мама не разрешала — ей постоянно казалось, что откуда-то дует.
В спальне стоял душный, тяжёлый воздух.
Жанна приехала после работы.
Пальто она даже не сняла. Вообще сестра старалась как можно меньше прикасаться к вещам в маминой квартире.
Она прошла в спальню и остановилась примерно в метре от кровати.
— Мамочка, как ты? Держишься? — спросила она и осторожно провела ладонью в воздухе над маминым плечом, даже не коснувшись её.
Потом повернулась ко мне.
Жанна втянула воздух носом, и её аккуратно оформленные брови сошлись над переносицей.
— Рая, тут совершенно нечем дышать. И ты посмотри, что у мамы на шее.
Она брезгливо указала пальцем с безупречным светлым маникюром на складки возле маминой ключицы.
— Детский крем скатался в серые комочки. Ты могла бы мыть её внимательнее. Что здесь сложного? Берёшь мочалку и нормально оттираешь.
Я стояла у дверей спальни и осторожно вытирала руки, морщась от боли.
Кожа на ладонях потрескалась от постоянного контакта с водой и чистящими средствами. Подушечки пальцев сморщились, возле ногтей появились болезненные ранки.
Я посмотрела сначала на свои израненные руки.
Потом на идеальный маникюр Жанны.
Ничего не сказав, подошла к тумбочке, взяла сестрину дорогую кожаную сумку за ручки и вложила ей прямо в ладони.
— Раз это так просто, иди в ванную, — мой голос прозвучал глухо, словно доносился из глубокой бочки. — Набирай таз тёплой воды. Губка лежит возле раковины. Заодно покажешь мне, как правильно оттирать крем, когда человек не способен даже самостоятельно приподнять голову.
Жанна резко отступила и ударилась спиной о дверцу шкафа.
— Ты вообще в своём уме? — возмутилась она и торопливо взглянула на часы. — У меня через полчаса заказан столик! Я в шёлковом костюме, Рая! От меня потом будет пахнуть вашей камфорой!
Она быстро раскрыла кошелёк, вытащила оттуда тысячную купюру и засунула мне в карман фартука.
— Купи хороший освежитель воздуха. Лучше хвойный.
Через несколько секунд входная дверь громко захлопнулась.
Я достала деньги из кармана.
Сложила купюру пополам.
Затем ещё раз.
И положила на маленькую полочку под зеркалом в прихожей.
Там она пролежала до самой зимы.
К октябрю я почти перестала смотреть на себя в зеркало.
Мои старые шерстяные юбки висели на мне мешком. Они стали велики примерно на два размера, поэтому пояс приходилось закреплять английской булавкой.
У корней волос появилась широкая седая полоса.
Мама почти перестала разговаривать.
Она только тихо мычала и крепко хватала меня за руку, стоило мне отойти от кровати к плите или в ванную.
В одну из пятниц к нам пришла мамина двоюродная сестра, тётя Соня.
Крупная, громогласная женщина, много лет проработавшая завучем.
Она принесла банку малинового варенья. Дно оказалось липким, и, когда тётя Соня поставила банку на кухонный стол, на клеёнке остался красный сладкий след.
— Послушай, Раиса, — начала она. — Я вот чего понять не могу. Вчера мы были на именинах у Николая. Ваша Жанна там такие речи произносила — заслушаешься. Рассказывала, что оплачивает сиделок, достаёт какие-то особенные заграничные мази. Уверяла, что каждые выходные сидит с матерью, чтобы ты могла сходить в театр или просто отдохнуть.
В этот момент я наливала кипяток в чашку.
Рука дрогнула, вода выплеснулась на большой палец.
Кожу сразу обожгло.
Я с грохотом поставила чайник на плиту, сунула руку под кран и включила холодную воду.
— Она действительно так сказала? Про сиделок? — спросила я, наблюдая, как струя огибает покрасневший палец.
— Я ещё не оглохла, — фыркнула тётя Соня, соскребая ногтем липкий след с клеёнки. — Вся родня её жалела. Говорили, какая Жанна замечательная дочь, как мужественно несёт свой тяжёлый крест.
Я ничего не ответила.
Просто не знала, что говорить.
Через пару часов зазвонил телефон.
Звонила Жанна.
На заднем плане монотонно жужжал какой-то прибор. Наверное, аппарат для педикюра.
— Раюша, я в эту субботу не смогу приехать, — певуче сообщила сестра. — У меня ужасная усталость после отчётов. Я записалась на целый день в спа, потому что спина просто разваливается.
Я посмотрела на красное пятно от варенья.
Взяла тряпку и с силой начала тереть клеёнку.
— Хорошо, — ответила я спокойно. — Лечи спину. Но через неделю у мамы юбилей. Ей исполняется семьдесят пять. Придут тётя Соня, дядя Коля с женой, племянники. Все соберутся к двум часам. Ты обязана приехать.
— Конечно! Это святое! — сразу оживилась Жанна. — Я закажу большой торт и привезу мамочке красивый палантин!
В следующую субботу я разложила в гостиной старый стол-книжку и накрыла его нашей семейной скатертью.
Маму посадили во главе стола в кресло-коляску.
Я надела на неё свежую фланелевую кофту, аккуратно расчесала редкие волосы.
Она смотрела перед собой мутными глазами.
По подбородку медленно стекала тонкая струйка слюны, и мне постоянно приходилось подходить к ней с салфеткой.
Жанна появилась позже всех.
На ней был кремовый брючный костюм из шёлка, туфли на высоких каблуках. Укладка, макияж — всё выглядело безупречно.
В одной руке она держала огромный букет белых роз.
В другой — большую коробку, перевязанную золотистой лентой.
Комната сразу наполнилась густым запахом её дорогих духов.
Жанна бросилась к маминому креслу и картинно опустилась перед ним на одно колено, старательно следя, чтобы брюки не коснулись грязных колёс.
— Мамочка! С юбилеем, родная! — голос сестры задрожал от тщательно изображённых слёз. — Прости меня, что я так редко приезжаю! На работе совершенно замучили. Но я всё делаю ради тебя, мамочка! Чтобы у тебя были самые лучшие лекарства, самый хороший уход и чтобы ты никогда ни в чём не нуждалась!
Дядя Коля шумно высморкался в клетчатый платок.
Тётя Соня поджала губы, но комментировать ничего не стала.
Жанна поднялась, поправила лацканы пиджака и победно оглядела сидящих за столом родственников.
В этот момент в тишине раздался характерный звук.
Почти сразу комнату наполнил тяжёлый неприятный запах.
После плотного обеда у мамы сработал кишечник.
В этом не было ничего необычного. Подобное происходило практически ежедневно.
Но Жанна моментально отскочила.
Локтем задела хрустальный бокал, и тот опрокинулся на скатерть.
Сестра закрыла рот ладонью и с отвращением поморщилась.
— Господи… Рая, ты же знала, что сегодня будут гости! — прошипела она, пятясь к двери. — Нельзя было за ней уследить? Здесь невозможно дышать! Немедленно увези её и поменяй подгузник, а мы пока торт разрежем!
Я медленно поставила тарелку на край стола.
Вытерла руки кухонным полотенцем, висевшим на спинке стула.
Затем подошла к инвалидному креслу, осторожно развернула его и повезла маму в спальню.
Жанна попыталась проскользнуть мимо меня в прихожую, к вешалке с пальто.
Но я крепко схватила её под локоть.
Затащила вслед за коляской в спальню и плотно закрыла дверь.
Потом открыла нижний ящик комода.
Достала оттуда синюю упаковку подгузников для взрослых.
Банку защитного крема.
Пачку влажных салфеток.
И с силой сунула всё это Жанне в руки.
— Рая, ты ненормальная?! — взвизгнула сестра, выронив банку с кремом на пол. — Я в чистой одежде! Меня сейчас вырвет!
Я повернулась к двери спальни.
В коридоре молча стояли родственники. Никто уже не пытался вернуться к столу или сделать вид, будто ничего особенного не происходит.
— Смотрите, — произнесла я, обводя их взглядом. — Полюбуйтесь на нашу образцовую дочь. Вы ведь слышали рассказы про нанятых сиделок? За всё это время Жанна появилась здесь всего шесть раз. Вся её поддержка — пять тысяч в месяц. Между тем одной упаковки подгузников едва хватает на неделю, и стоит она дороже. Маму каждый день мою я. Судно выношу я. Бельё меняю тоже я. Я уже не помню, когда последний раз была в парикмахерской. А теперь, Жанна, положи цветы, сними свой шёлковый пиджак и сама поменяй маме подгузник.
— Девочки, ну зачем вы так? Всё-таки праздник… — неуверенно вмешался дядя Коля, переминаясь с ноги на ногу у порога.
— Молчать, — резко оборвала я.
Он тут же осёкся и словно подавился воздухом.
Я снова посмотрела на сестру.
— У тебя есть два варианта. Либо ты прямо сейчас расстёгиваешь мамину одежду, тщательно её моешь и надеваешь чистый подгузник, либо завтра я приезжаю в твою логистическую компанию. Рассказываю руководителю и всем сотрудникам, перед которыми ты любишь изображать самоотверженную дочь, как именно заботишься о матери. Покажу банковские выписки. Объясню, сколько ты действительно переводила. Я обеспечу тебе такую известность, что ты потом побоишься появляться на людях.
Щёки и шея Жанны покрылись неровными красными пятнами.
Она наконец поняла, что пустыми угрозами я не разбрасываюсь.
Сестра бросила взгляд на дядю Колю, надеясь найти поддержку, но тот сразу отвернулся. Потом посмотрела на тётю Соню. Та стояла, скрестив руки на груди, и лишь едва заметно покачала головой.
Жанна судорожно всхлипнула.
Затем дрожащими пальцами швырнула букет на тумбочку.
— Я помогу переложить маму на кровать, потому что одна ты её уронишь, — холодно сказала я, заходя с другой стороны коляски. — Но мыть и переодевать будешь сама. Бери её под руки. Я подниму ноги.
Мы с трудом перенесли безвольное тяжёлое тело на матрас.
Мама тихо застонала.
Липучки испачканного подгузника с громким треском разошлись.
Жанна схватила первую влажную салфетку. Пальцы у неё дрожали так сильно, что она едва удерживала её.
Сестра пыталась очистить кожу, но только размазывала грязь. Руки испачкались. На дорогой кремовый рукав попал кусок густой белой мази с цинком и оставил большое жирное пятно.
— Недостаточно тщательно, — ровным голосом направляла я. — Протри в складках. Возьми ещё одну салфетку. Не размазывай, а вытирай.
Всё продолжалось около десяти минут.
Родственники по-прежнему стояли в коридоре.
Никто не вернулся к праздничному столу.
Никто не попытался пошутить или заговорить о чём-то постороннем.
Они молча наблюдали, как Жанна, захлёбываясь слезами и стараясь не смотреть на маму, очищает её кожу, наносит крем и надевает чистый подгузник.
Когда всё закончилось, сестра скомкала использованные салфетки вместе с грязным подгузником и бросила в ведро.
Макияж у неё потёк.
Под глазами расплылась чёрная тушь.
Не поднимая лица, Жанна протиснулась между родственниками, выскочила в прихожую, схватила пальто и выбежала на лестничную площадку.
Дверь за собой она даже не закрыла.
Оставшиеся гости вернулись к столу и доедали запечённую утку в почти полной тишине.
Осуждали ли они ложь Жанны?
Конечно.
Но, прощаясь, дядя Коля избегал смотреть мне в лицо. Его рукопожатие оказалось коротким, слабым и каким-то виноватым.
Они испугались.
Причём не только того, как долго Жанна обманывала всех вокруг.
Их напугало то, с каким холодным удовольствием я публично унизила родную сестру.
Мамы не стало через три года.
Она умерла ранней весной.
До самого последнего дня я находилась рядом.
В конце мама уже не могла самостоятельно глотать. Я разводила пищу до жидкого состояния и кормила её небольшими порциями из шприца без иглы.
Она почти не реагировала на происходящее.
Только продолжала цепляться сухими пальцами за рукав моей одежды, как раньше.
После похорон квартиру продали довольно быстро.
Деньги мы с Жанной разделили через адвоката.
Лично не встречались.
С того ноябрьского дня мы больше не разговаривали.
Ни одного звонка.
Ни одного сообщения.
Ни единого слова.
Прошлым летом я случайно встретила в строительном магазине нашу бывшую одноклассницу.
Мы стояли возле полок с банками краски, и она рассказала, что Жанна сильно изменилась.
Из компании её уволили. Пришло новое молодое руководство и начало избавляться от сотрудников старшего поколения.
Семьи у Жанны так и не появилось.
Начались серьёзные проблемы с коленными суставами. Теперь она передвигается с палочкой.
Продукты заказывает с доставкой, и курьер оставляет пакеты возле двери.
Дядя Коля и тётя Соня звонят ей лишь однажды в год — поздравить с днём рождения. Произносят несколько привычных фраз и торопливо заканчивают разговор.
Я наконец сделала ремонт в коридоре.
Купила хорошие плотные обои с фактурой, напоминающей льняную ткань.
Герань на балконе сильно разрослась и теперь почти наполовину закрывает окно.
Я живу спокойно.
По ночам сплю крепко и больше не просыпаюсь от каждого шороха, доносившегося когда-то из соседней комнаты.
Но иногда, протирая пыль с тяжёлого отцовского буфета, я неожиданно замираю.
Смотрю на своё отражение в стеклянной дверце, за которой аккуратно выстроены дедушкины книги.
И снова вспоминаю тот ноябрьский день.
