Свекор, Иван Петрович, почти никогда не срывался на крик. За все годы, что Вера жила в этой семье, подобное случалось всего дважды — и оба раза из-за нее.
Но это было позже.
А тогда стояло самое обычное воскресенье, из тех, что не остаются в памяти. Вера расставляла тарелки — белые, с синей каймой, купленные еще свекровью, — и прислушивалась, как в коридоре Аркадий возится со своими ботинками. Рабочие, тяжелые, со сбитыми носами. Он ходил в них и на смену, и дома, и на дачу, будто другой обуви для него не существовало. На мизинце поблескивало кольцо с мутноватой бирюзой, которое он никогда не снимал.
Вера поправила вилку, машинально коснулась мочки уха — так она делала всегда, когда нервничала, — и посмотрела на часы.
Регина должна была приехать к часу.
Каждое воскресенье у Веры под ребрами тянуло муторно и тяжело, как перед неприятной проверкой на работе. Стоило ей представить, как дочь мужа от первого брака войдет в квартиру и окинет кухню своим коротким, оценивающим взглядом исподлобья, сразу становилось не по себе. Регина обязательно найдет, к чему придраться. Обязательно вымотает Вере нервы. Обязательно в очередной раз даст понять: для нее Вера никто.
Регина вошла без звонка. Ключ у нее был свой — отец дал еще тогда, когда Вера только переехала в эту квартиру. Стройная, подтянутая, коротко стриженная, она всегда выглядела безупречно и почему-то чужеродно в этих стенах.
— Пап, — она прошла мимо Веры, даже не посмотрев на нее, — а что это за запах? У вас что-то подгорело?
Ничего не подгорело, Вера знала это точно. Она всё проверила два раза. Но Регина уже стояла у плиты, снимала крышку с кастрюли, заглядывала внутрь и морщилась.
— Мама всегда рис в мультиварке делала, — бросила она, не оборачиваясь. — Он рассыпчатый получался. А здесь… ну, такое.
Аркадий вышел из коридора и виновато улыбнулся Вере одними губами. Мол, ну что поделать, ребенок же. Он всегда так улыбался, когда приезжала Регина, будто заранее извинялся за всё, что его дочь успеет сказать.
А Регина тем временем переставила хлебницу, подвинула салатницу ближе к краю и стала перекладывать ложки уверенно, по-хозяйски, будто примеряла эту кухню на себя. Вера стояла с полотенцем в руках и смотрела, как чужие пальцы трогают и переставляют ее вещи. В груди давило так, словно туда положили тяжелую ладонь и не убирали.
— У каждой хозяйки свои рецепты, — сказала Вера и поставила запеканку на стол. Ровно по центру, между тарелками. — Попробуй. Иван Петрович хвалил.
Регина посмотрела сначала на запеканку, потом на Веру и не ответила. Просто села и принялась ковырять рис вилкой, всем видом показывая брезгливость.
За обедом Аркадий дважды пытался сменить тему: то заговорит о погоде, то о работе. Но дочь упрямо продолжала отпускать колкости, каждый раз находя новый повод зацепить Веру. Потом Аркадий вывел Регину на балкон и минут пять что-то шептал ей почти в самое ухо. Вернулись они оба, и Регина стала вести себя тише, сдержаннее, но взгляд исподлобья никуда не исчез. Он, казалось, вообще никогда ее не покидал, сколько Вера ее помнила.
«Ну хоть немного заступился», — с горечью подумала Вера.
Через две недели Регина позвонила — деловая, быстрая, бодрая. Говорила непривычно вежливо, даже приторно. Вскоре стало ясно почему: ей понадобились деньги.
— Пап, я всё посчитала. Аренда небольшого помещения, минимальный ремонт, холодильная витрина для цветов — мне ведь нужно совсем немного. И это вложение, пап, не подарок.
Регина работала флористом в чужом салоне и мечтала открыть собственный. И надо признать, мечта была не пустой. Руки у девушки действительно росли откуда надо, этого даже Вера отрицать не могла. Другой вопрос — где взять средства на запуск бизнеса.
После того звонка Аркадий ходил по квартире и нервно тер ладони одну о другую. Он явно не знал, как поступить: дочь просит помочь, жена наверняка будет против.
В конце концов он на что-то решился. Открыл шкаф в коридоре, достал конверт, куда они с каждой получки откладывали деньги, и начал пересчитывать купюры. Губы его шевелились, лоб собрался складками. Он долго стоял так, потом сложил деньги обратно и ушел на кухню, не спросив у Веры ни слова.
А еще через несколько дней Регина приехала, и они с Аркадием сели на кухне с калькулятором, распечатками и планами. Обсуждали проект. Вера поставила чайник, нарезала пирог, села рядом. Регина скользнула по ней взглядом и продолжила разговаривать с отцом так, будто за столом находились только двое.
— Если взять сразу два помещения, — рассуждала Регина, теребя край листа, — можно сделать и салон, и нормальную холодильную зону для цветов.
Аркадий кивал. Вера крутила на пальце обручальное кольцо, в горле стояла горячая тяжесть, а руки сами искали, чем бы заняться, лишь бы не сидеть неподвижно.
Вечером, когда Регина уехала, Вера остановилась у раковины, выключила воду и повернулась к мужу.
— Деньги у нас общие. Значит, и решение должно быть общим. Или они только твои?
Аркадий замер с полотенцем в руках и снова потер ладони друг о друга.
— Поговорю с дочкой, — буркнул он. — Объясню, что ты против.
Но он не поговорил.
И не объяснил.
Вера, впрочем, и не надеялась. Она знала: Регина все равно продавит отца.
Помощь пришла оттуда, откуда Вера ее совсем не ждала. Однажды к ним заглянул свекор, Иван Петрович. Вера с мужем как раз снова обсуждали, стоит ли отдавать Регине деньги, и свекор, спокойно попивая чай, вдруг произнес:
— Аркаша, ты меня напоминаешь. Я тоже молчал, когда надо было говорить.
Аркадий поднял голову и посмотрел на отца с недоумением. Иван Петрович больше ничего не добавил и молча продолжил пить чай.
Вера запомнила эту фразу. Потом не раз возвращалась к ней мыслями, пытаясь понять, что именно свекор имел в виду.
Но вскоре думать стало некогда.
Через два дня позвонила Регина. Сообщила, что приедет в воскресенье и привезет подругу, которая хорошо разбирается в бизнесе, чтобы вместе обсудить проект.
Вера положила телефон и долго стояла у окна. Рука по привычке потянулась к мочке уха — и остановилась на полпути.
Подругу звали Света. Тихая, аккуратная, в джинсовой юбке до щиколотки, она села с краю стола и подвинула стул так, будто хотела занимать как можно меньше места. С первой минуты Света смотрела почти только в свою тарелку.
Регина же была в ударе. Говорила громко, размахивала вилкой, резко смеялась короткими смешками, от которых дребезжали стаканы. Рассказывала Свете о будущем салоне и ни разу не сказала, откуда возьмутся деньги.
«Папа поможет» — и этим, по ее мнению, всё объяснялось.
Вера подавала блюда и убирала посуду, почти не присаживаясь. Ходила от плиты к столу и обратно по маршруту, который она не выбирала, но к которому давно привыкла.
Иван Петрович тоже пришел. Он сидел на своем обычном месте, ел не торопясь и медленно цедил чай. Аркадий улыбался дочери и старательно не поворачивал головы в сторону жены.
— Вер, хлеба еще, — бросила Регина, не поднимая глаз от тарелки.
Вера принесла.
— И соль. Опять недосолено.
Вера принесла и соль.
Света вжалась в стул, явно чувствуя себя неловко.
А потом Регина произнесла это между делом, будто речь шла о какой-то мелочи:
— Пап, ты ведь на открытие салона придешь? Только один приходи. Я хочу, чтобы там были только свои, без посторонних.
— Регин, — начал Аркадий.
— Что «Регин»? — она повернулась к Вере, и Вера снова увидела тот самый взгляд исподлобья — знакомый, тяжелый, давно надоевший. — Ты здесь никто, и сама это прекрасно знаешь. Тебя и спрашивать не о чем.
Света опустила глаза.
Аркадий застыл. Его пальцы легли на край стола, кольцо с бирюзой на мизинце тускло блеснуло. Лицо у него побелело, но он молчал.
Вера почувствовала, как левая рука по привычке дернулась к уху, но остановилась на полпути и легла на столешницу.
И тут Иван Петрович ударил ладонью по столу.
Не так сильно, чтобы опрокинулись стаканы или подпрыгнула хлебница. Но звук вышел таким резким и громким, что Регина сразу осеклась.
— Достаточно, — произнес он и облизнул пересохшие губы. — Я молчал полвека, Регина. Полвека. У меня от первого брака двое детей. Двое. Я ушел к твоей бабушке, а они остались. И я молчал, когда мои родственники говорили ей почти то же самое, что ты сейчас сказала Вере. Я думал: ничего, само пройдет, как-нибудь уладится. Не уладилось. Жена в конце концов ушла от меня. Не смогла простить. Всем мы потом объясняли, что не сошлись характерами, но я-то знал настоящую причину: я ни разу не встал на ее сторону.
Он повернулся к сыну.
— Ты сейчас повторяешь мою ошибку. Сидишь и молчишь. Будешь молчать дальше — потеряешь жену. А ты, — Иван Петрович перевел взгляд на Регину, — потеряешь отца. Потому что однажды ему все равно придется выбирать. И не факт, что он выберет тебя.
Регина открыла рот, но не произнесла ни слова.
Впервые за всё время.
Света вцепилась обеими руками в край стола.
Тогда Вера поднялась. Полотенце, которое она до этого сжимала в руках, легло на спинку стула, аккуратно сложенное пополам. Она посмотрела на Регину и заговорила тихо, но очень четко, словно выкладывала каждое слово на стол перед всеми.
— Деньги, которые ты просишь у отца на салон, принадлежат не только ему. Они и мои тоже. Я откладывала их с каждой получки. Зарплата кассира, Регина, не такая уж большая, но за несколько лет набралась приличная сумма. Половина продуктов в этом холодильнике, которые ты ешь по воскресеньям, тоже куплена на мои деньги. Половина коммунальных платежей — тоже моя. И этот стол каждую неделю накрываю я. А ты за всё это время ни разу даже пачку печенья к чаю не принесла. Ты постоянно повторяешь, что я чужая, но при этом спокойно пользуешься моими деньгами.
Она взяла тарелку Регины и унесла ее на кухню.
— Если я для тебя «никто», — сказала Вера уже из кухни, не повышая голоса, — то у «никого» помощи не просят.
После этих слов она ушла в комнату.
Прошла весна.
Цветочный салон Регина всё-таки открыла. Сама, без чужих денег. Правда, ей пришлось взять самое маленькое помещение, но дело она запустила. К отцу теперь приходила только по будням, когда Веры не было дома. С дедом разговаривать перестала совсем.
Несколько дней после того обеда Аркадий ходил по квартире как чужой. Тер ладони, почти не разговаривал, плохо спал. Потом сел напротив Веры и выдавил:
— Ты не должна была так говорить с Региной.
Вера посмотрела ему прямо в глаза и ответила:
— Верно. Потому что это должен был сказать ты.
Иван Петрович заходить к ним не перестал. Только после того разговора он будто немного изменился. Стал чаще улыбаться, спокойнее сидел за столом, меньше сутулился. Словно слова, которые он носил в себе полвека, оказались тяжелее, чем он думал. Высказался — и будто сбросил с плеч старый груз.
А Вере стало легче.
Она всё-таки получила поддержку.
Пусть не от мужа.
А от человека, от которого совсем не ждала помощи.
