Семьдесят две банки клубничного варенья стояли на веранде ровными рядами. На каждой была наклеена бумажка, где я вчера почти до полуночи старательно выводила: «Июнь 2026». Спина ныла так, что хотелось лечь прямо на деревянные доски и больше не шевелиться.
И именно в этот момент калитка со скрипом распахнулась, и во двор вошла моя дочь Лиза. Даже не сняв пыльные кроссовки, она потащила по чистому половичку, который я только утром выбивала, огромный пластиковый чемодан.
Колесики неприятно заскрежетали по дереву.
— Мам, ну в этом душном городе дышать же нечем! У Темки аденоиды опять обострились, Лялька бледная, как моль. В общем, пусть они у тебя до сентября побудут. А у нас с Игорем путевка горит, еле успели ухватить.
Я смотрела, как десятилетний Артем напролом идет через клумбу с моими любимыми голландскими флоксами, сбивая розовые шапки цветов. Семилетняя Ляля тащила по земле какую-то грязную палку, перемазанную мазутом. В нос ударил запах нагретого на солнце пластикового чемодана и чужого, суетливого города.
Я молча сунула руку в карман старого халата, нащупала ребристый блистер с таблетками для сердца, выдавила одну и положила под язык.
Привычный холодок растекся по небу.
Мне пятьдесят восемь. Три года назад я закрыла дверь бухгалтерии строительной организации, где отпахала тридцать лет, сдала пропуск и уехала сюда. Моя дача — это не шесть соток картошки под палящим солнцем. Это скрипучее плетеное кресло-качалка, запах петуний по вечерам и старая турка для утреннего кофе.
Лиза прекрасно знала, как я ждала этой тишины. Знала. Но, видимо, где-то в ее голове стояла галочка: раз мать на пенсии, значит, ее время больше ей самой не принадлежит.
Первые две недели я крутилась как заведенная. Вставала в шесть утра, замешивала тесто на блинчики, потому что покупные дети не едят. Бегала на рынок за домашней курицей для бульона. Оттирала пластилин, въевшийся в линолеум так крепко, будто его туда вдавили специально.
Внуки, у которых забрали планшеты, бродили по участку, маялись от скуки и смотрели на меня с глухим раздражением, словно я была сломанным телевизором.
В середине июня, когда солнце жарило так, что на крыше сарая, казалось, плавился гудрон, позвонила Лиза. Я как раз полола грядку с помидорами.
— Мамуль, ну вы как там? — протянула она. — Слушай, ягоды им прямо с куста не давай, их нужно мыть кипяченой водой, у Ляли щеки может обсыпать. И Темку гоняй, чтобы на сквозняке не сидел. Да, мы тут с Игорем решили: Ляльке к школе надо чтение подтянуть. Ты же все равно целыми днями дома сидишь, позанимайся с ней, а?
Муравей деловито полз по моему грязному запястью. Я посмотрела на него, потом перевела взгляд на свои руки с вздувшимися венами. В трубке продолжала играть курортная музыка.
— Лиза, — вздохнула я. — Чтением Ляля будет заниматься сама. А насчет «дома сидишь»… Завтра утром ко мне приезжает бригада перекрывать крышу сарая рубероидом. Трое мужчин. Мне нужно сварить им борщ и накрутить котлет. Если хочешь контролировать каждую немытую ягоду — покупай билет и приезжай.
— Ну мам, чего ты начинаешь-то… — протянула Лиза, но я уже нажала отбой.
Я сунула телефон обратно в карман.
Вечером Артем демонстративно отодвинул тарелку с творожной запеканкой.
— Мама нам чипсы вечером дает, — буркнул он, глядя в стену.
Я взяла его тарелку, сбросила запеканку в миску для соседского пса и ушла мыть посуду. Вода шумела, губка скрипела по фаянсу, а в груди ворочалось что-то тяжелое и колючее.
К июлю Лиза с Игорем вернулись. Но забирать детей обратно в душный город они даже не собирались. У них начался сезон «дачных выходных». Каждую пятницу к моим воротам подкатывала машина, из которой выходили Лиза, Игорь, а иногда еще и пара Лизиных подруг.
В ту субботу Валя, моя соседка через забор, зашла попросить пару веточек укропа для засолки. Мы сидели на крошечной скамейке у летнего душа. От мангала тянуло дымом, дорогим мясом и резким запахом жидкости для розжига.
Игорь суетился у огня, Лиза с девчонками громко смеялись на веранде, звеня стеклом.
Валя крутила в руках алюминиевую кружку с моим квасом, долго смотрела на шумную компанию, потом перевела взгляд на меня.
— Тома… — Валя поправила съехавший платок. — Ты себя в зеркало давно видела? Ты этот застиранный халат когда снимешь? У тебя седые корни уже на два пальца отросли.
Я махнула рукой.
— Да ты сейчас вылитая баба Катя из пятого дома. Помнишь, как она для зятька горбатилась? Воду ведрами таскала, чтобы они в баньке мылись. А потом раз — и слегла прямо на грядке, половину тела отняло. И где та дача? Продали почти даром, ее в дом престарелых отправили. Тебе пятьдесят восемь лет, Тома. А выглядишь на все семьдесят.
Я опустила глаза на клеенку.
Пальцем стала обводить потертый рисунок — выцветшие ромашки. Ногтем сковырнула прилипшую крошку. В темном стекле окна летней кухни отражалась сутулая, поникшая женщина в бесформенном старом халате. С седыми корнями.
И тут с веранды донеслось раздраженное:
— Мам! Ну ты где там? Льда принеси из морозилки! И телятину нарежь нормально, Игорь такие куски не прожует! И забери уже детей, они нам разговаривать мешают!
Стрекот кузнечиков вдруг показался оглушительным. Я медленно поднялась и подошла к веранде.
Лиза сидела, закинув ногу на ногу, в льняных шортах, с бокалом в руке.
— Лед в синем лотке, в морозилке, — выговорила я. — Нож висит на магните у раковины. У Игоря обе руки на месте, сам нарежет. А детей своих забирай сама. Это твои дети. Я иду спать. И музыку сделайте тише. Поселок спит.
Я развернулась, поднялась по ступенькам в свою комнату и задвинула железный шпингалет на двери.
Щелчок показался мне очень громким. За окном почти сразу стихли голоса. Потом Игорь что-то недовольно пробормотал про «возрастные закидоны». Я легла поверх покрывала, даже не переодеваясь. И долго смотрела на желтый круг света от уличного фонаря на потолке.
Наступил август.
Как-то в субботу Лиза приехала снова. Дети как раз сидели на крыльце: Тема возился с жуком, Ляля рисовала мелом на досках.
Лиза окинула их взглядом следователя и тут же заворчала:
— Это что такое? — она ткнула пальцем в Лялю. — Мама! Почему она такая бледная? Вы что, в доме сидите? Я их на природу отправляла за загаром! А шорты? Тема, почему шорты в зелени?! Мама, я за эти вещи большие деньги отдала! Ты не могла проследить, чтобы он переоделся?!
Я молчала, и это разозлило дочь еще сильнее.
— За что я вообще тебе деньги на продукты каждый месяц перевожу, если они у тебя выглядят так, будто их никто не кормит?! — выкрикнула Лиза.
В этот момент скрипнула калитка. На дорожке появился председатель нашего товарищества Семен Степанович. Мужчина основательный, в прошлом военный.
В руках он держал папку с квитанциями за свет. Он остановился возле куста сирени и замер, не решаясь подойти ближе. Лиза его даже не заметила.
— Ты просто эгоистка! — продолжала она. — Тебе на внуков наплевать, лишь бы самой сидеть и книжки читать!
Я почувствовала, как у меня начинает мелко дергаться левое веко.
— Степаныч, проходи, не стой как памятник, — позвала я.
Председатель осторожно подошел к столу боком, будто боялся попасть под горячую руку, и положил квитанции на край.
— Дети бледные, — я уперлась руками в стол и наклонилась к дочери, — потому что в июле было плюс тридцать пять в тени. И я не давала им целый день жариться под солнцем, чтобы потом не мазать их кисломолочными компрессами и не сбивать температуру. А шорты в траве, потому что он ребенок. Он бегает, падает, играет. А ты, Лиза… Ты ни разу не спросила, как я вообще себя чувствую. Ты просто привезла их сюда и уехала. А потом приезжала на выходные жарить мясо и отдыхать.
— Мам, ну ты чего при чужом человеке-то… — прошипела Лиза, косясь на Семена Степановича.
Тот старательно рассматривал носки своих ботинок.
— А мне не стыдно при чужом человеке, — ответила я. — Стыдно должно быть тебе. Собирай вещи. Сейчас. И увози детей.
— Куда увози? Уже вечер! — Лиза вскочила со скамейки.
— В вашу душную городскую квартиру. Завтра утром меня здесь не будет. Я уезжаю в санаторий. На три недели.
— На какие деньги?! — вырвалось у Лизы.
— Это уже не твоя забота, — сказала я.
Семен Степанович громко кашлянул.
— Я, пожалуй, пойду, — пробормотал он и быстро засеменил обратно к калитке.
Ни в какой санаторий я, конечно, не собиралась. Но нужно же было хоть как-то выпроводить родственников.
Прошел год.
Внуков мне больше не привозят. Дочь с зятем на моей даче тоже больше не устраивают шумные выходные.
Иногда, когда я после ужина мою свою единственную тарелку, в доме становится слишком тихо. Только холодильник гудит в углу. Я смотрю на пустую веранду, и у меня сводит скулы. Вспоминаю, как Лялька смешно морщила нос, когда пила парное молоко. Как Тема гордо нес мне пойманного кузнечика. И тогда под ложечкой начинает сосать от чувства вины.
Я ставлю чистую чашку на сушилку и смотрю в окно на свои флоксы.
Правильно ли я тогда поступила? Может, нужно было стиснуть зубы, проглотить обиду и дальше тянуть эту лямку, чтобы оставаться «хорошей бабушкой»? Или право на собственную жизнь не заканчивается в тот день, когда человек выходит на пенсию?
Я допиваю кофе.
И ответа у меня до сих пор нет.
А у вас есть?
