Люба впервые появилась у нас в июне, как раз когда у калитки расцвел старый шиповник, посаженный мной, кажется, еще в другой жизни. Если бы я тогда знала, чем закончится это знакомство, я бы, наверное, даже чайник на плиту не поставила.
Нашу дачу я приводила в порядок почти одна. Евгений работал вахтами на заводе и помогал от случая к случаю. А мне приходилось и грядки копать, и тяжести таскать, и за мужскую работу браться, если больше некому. Я сама разбила розарий, нашла людей для колодца, договорилась с плотниками, следила за всем, что строилось, красилось и ремонтировалось.
Евгений, в общем, плохим человеком не был. Просто тихий. Спросишь — промямлит. Попросишь — сделает. Но сам никогда не предложит, не подхватит, не увидит, где надо помочь.
Я давно к этому привыкла.
А потом напротив нас купила участок Люба.
Стройная, подтянутая, с густыми темными волосами, уложенными так аккуратно, будто она только что вышла из салона. Разведенная, одна. Говорила, что взяла дачу «для души».
Сначала заходила по вечерам за солью. Потом — поговорить. Потом уже просто так, «на чай». Сядет на веранде, вздохнет, поправит волосы и начнет:
— Ой, я даже не представляю, как вы тут со всем справляетесь. У меня руки совсем не из того места…
Евгений краснел и молчал.
Я тогда ничего плохого не думала. Ну женщина одна, скучает, пришла чаю попить — что тут такого? Заваривала крепкий чай с мятой из своего огорода, доставала варенье. Конечно, немного раздражало, что появлялась она каждый вечер ровно к восьми, когда я как раз собиралась сесть на веранде с книжкой. Но я всегда считала: раз человек пришел в дом, надо принять по-человечески.
Однажды баба Клава с соседнего участка, маленькая, сухонькая, с голосом, который слышно через три забора, остановила меня у колодца.
— Наташ, а твой-то, пока тебя нет, к новенькой бегает. Забор ей чинит. Ты знаешь?
Я засмеялась и махнула рукой.
— Знаю, конечно. Он добрый, помогает.
Баба Клава посмотрела на меня с такой жалостью, что даже не попыталась ее скрыть, и ушла к себе.
Вечером, когда я чистила кабачки, спросила у Евгения как бы между прочим:
— Говорят, ты Любе забор ремонтируешь?
Он заморгал, потом нехотя ответил:
— Ну да. Попросила. Там рейки совсем сгнили, я заодно…
— Заодно, — повторила я. — А мне крыльцо когда поправишь? Я с весны прошу.
Евгений поспешно кивнул:
— На выходных, Наташ. Обязательно на выходных.
Разумеется, на выходных ничего не случилось. Наше крыльцо по-прежнему скрипело, зато Любин забор стоял ровный, свежий, аккуратно покрашенный. Я почему-то каждый раз задерживала на нем взгляд, проходя мимо.
Как-то я стирала его рубашки и заметила: воротники пахнут иначе. Не нашим порошком, не дачей, не табаком и не древесной стружкой. В голове у меня что-то щелкнуло, но сцены я устраивать не стала.
Только вечером сказала ему:
— Если хочешь помогать — помогай. Но открыто. Не за моей спиной.
Евгений закивал, заморгал и стал уверять, что больше к соседке не пойдет. Я поверила. Вернее, очень хотела поверить.
А потом, уже после ужина, когда я мыла посуду, услышала за забором, как дети бабы Клавы кричат:
— Дядь Жень, дядь Жень, ты опять к тете Любе!
Ну и что мне после этого оставалось думать?
На следующий вечер Люба снова пришла к нам. На этот раз с банкой своего вишневого варенья. Дверь за ней еще толком не закрылась, а Евгений уже суетился, доставал чашки, наливал ей чай.
Через пару недель я поехала в город за удобрениями. Евгений остался на даче. В машине, в бардачке, я случайно нашла чеки из строительного магазина: доски, краска, дверные петли, саморезы. По отдельности суммы были не огромные, но чеков оказалось много. На верхнем стояла дата — начало лета.
Я молча положила их обратно.
Наши общие деньги.
Карта, куда приходила моя зарплата проводницы и его вахтовые выплаты. Я экономила на всем, считала каждую покупку, а он покупал Любе доски, краску и петли.
Вечером я молча открыла кошелек мужа, который, как обычно, лежал на тумбочке, вынула карту и положила себе в сумку.
Евгений заметил почти сразу. Порылся в кошельке, посмотрел на меня. Я сидела за столом и чистила яблоки, не поднимая головы.
— Карточку не видела? — буркнул он.
— У меня, — ответила я.
Он посмотрел на меня, потом вздохнул и полез в шкаф. Там, за стопкой полотенец, у него лежала заначка. Я знала о ней давно, но впервые задумалась: сколько он оттуда уже унес на чужой участок?
В тот же вечер позвонила моя давняя подруга Римма, с которой мы вместе работали на маршруте. Болтали про огород, про цены, про здоровье. И вдруг она между делом сказала:
— А у Светки, помнишь, с нашего поезда, мужа увели. Тоже ходил всё, помогал. Теперь с той живет. Светка жилье делить собирается.
Я так долго молчала в трубку, что Римма переспросила:
— Наташ, ты тут?
— Тут, тут, — ответила я. — Просто связь плохая.
Я положила трубку и долго стояла у окна.
На Любином участке напротив горел свет.
Я отвернулась и пошла стелить постель.
На следующей неделе к нам должна была приехать дочка Вера. Она жила и работала в другом городе. Созванивались мы не слишком часто, поэтому об отцовских похождениях она ничего не знала.
Готовясь к ее приезду, я случайно наткнулась на телефон мужа. Он лежал на зарядке на кухонном подоконнике экраном вверх. Я сто раз проходила мимо, а потом экран мигнул, и я зачем-то посмотрела.
«Скучаю, приходи».
Отправитель — «Л».
Без фамилии.
Без фотографии.
Просто буква.
Я взяла телефон и начала читать.
Переписка тянулась еще с весны.
Люба писала:
«Жду тебя».
«Принеси вина, того самого, нашего».
Евгений отвечал коротко: смайлик, «скоро», «вечером приду». Ни одного «люблю» там не было, но от этого почему-то стало еще тяжелее. Будто он даже на слова не тратился, а всё уже и так было понятно.
А потом я увидела фотографию.
Евгений и Люба сидели на нашей скамейке и пили что-то из наших бокалов. Из тех самых хрустальных, маминых, которые я берегла для праздников. Люба улыбалась, прижавшись к его плечу. На заднем плане был мой розарий.
Я положила телефон обратно.
Потом пошла на кухню, поставила чайник. И там же, в ящике стола, нашла незнакомый ключ.
Ключ от Любиного дома.
Конечно.
Я сделала скриншоты всех сообщений, убрала ключ в карман и пошла готовить.
До приезда дочери я не поднимала эту тему. Молчала. Варила, пекла, убирала, накрывала стол. А вечером, когда собрались гости, в том числе вездесущая Люба, я поняла: сейчас или никогда.
За столом разговор шел самый обычный: урожай, погода, дорога, цены, соседские новости. Когда разлили чай, я встала.
— Вера, — начала я, — я хочу тебе кое-что показать.
Достала телефон из кармана, открыла галерею и стала читать:
— «Скучаю, приходи». Это совсем свежее. А вот майское: «Жду тебя вечером, принеси вина». А вот фотография — на нашей скамейке. Смотри.
Вера взглянула на снимок, потом перевела глаза на меня. Лицо у нее вытянулось.
Евгений сидел неподвижно. Его пальцы сначала впились в ткань брюк на коленях, потом медленно разжались. Он собирался что-то сказать, но я опередила.
— Дача моя. А ты, — я посмотрела на мужа, — можешь идти к своей Любе. Вот ключ.
Я вынула найденный ключ и положила перед ним на стол.
— Забирай. Квартиру и все остальное будем делить через суд.
Евгений густо покраснел, но промолчал.
Люба вскочила. Ее тяжелые темные волосы качнулись, и в этот момент она почему-то перестала казаться красивой. Просто женщина с испуганным лицом.
— Наталья, ты всё неправильно…
— Правильно, — перебила я. — Всё правильно.
Вера тоже поднялась.
— Мама! — воскликнула она. — Зачем? Зачем ты это при всех?
Я посмотрела на дочь.
Она стояла, вцепившись пальцами в край стола, и плакала сухими злыми слезами.
— Ты сама виновата, — сказала она. — Ты его годами пилила. У тебя только дача, грядки, заборы, розы. А он живой человек!
Я не ответила.
Кажется, именно это оказалось больнее всего.
Больнее переписки.
Больнее фотографии на нашей скамейке.
Больнее Любиного ключа в ящике моего стола.
Евгений ушел через два дня после того ужина.
Не спорил.
Не просил простить.
Не объяснялся.
Просто вышел через калитку и пошел к Любе, на соседний участок.
Теперь они живут там, через дорогу. Я вижу их по утрам и каждый раз отворачиваюсь, потому что привыкнуть к такому, как оказалось, невозможно.
В поселке Любу больше не зовут на чай. Баба Клава перестала с ней здороваться. Другие соседи при встрече кивают, но не останавливаются. Евгений тоже ни с кем особенно не разговаривает: щурится, проходит мимо, будто это все не о нем.
Вера общается с отцом. Иногда ездит к ним с Любой на выходные. Ко мне заходит, но ненадолго.
А я живу.
Подвязываю розы.
Варю варенье только для себя.
Занимаюсь участком, домом, своими делами.
И ни о чем не жалею.
