Анна Степановна, как и многие десятилетия подряд, проснулась ещё до рассвета. Привычка вставать в пятом часу закрепилась за сорок лет жизни в деревне. Пока вокруг стояла темнота, она растопила печь, поставила на огонь чугунок с пшённой кашей и вышла покормить козу.
Зорька была уже совсем старой. Пятое лето доживала, молока почти не давала. Но расставаться с ней хозяйка не собиралась. Всё-таки живая душа рядом, а это многое значит, когда остаёшься совсем одна.
Деревня раскинулась на высоком берегу широкой северной реки. Когда-то здесь кипела жизнь. Сорок дворов, детские голоса, тракторы, гармошка по праздникам, запах свежескошенного сена. Теперь всё это осталось лишь в воспоминаниях.
Из всей деревни сохранилось только три дома, разбросанных по длинной улице. Но и в них больше никто не жил.
Последние две старушки ушли из жизни год назад. Одна зимой не смогла пережить морозы — закончились дрова, а помощи ждать было неоткуда. Вторую родственники забрали к себе, однако вдали от родных мест она быстро угасла.
Теперь единственным человеком во всей деревне оставалась Анна Степановна.
Заросшая борщевиком улица давно перестала напоминать прежнюю. Свет включали через раз. Водопровода здесь никогда не существовало — воду брали из колодца во дворе. Пенсия составляла восемнадцать тысяч четыреста гривен. Раз в месяц приезжала машина из районного центра, привозила хлеб, крупы и самое необходимое. Молоко давала Зорька, картофель рос на собственном огороде, а рыбу Анна Степановна ещё могла поймать сама, пока руки держали удочку.
Летом жить было легче.
Но ближе к августу вечера становились длиннее, от реки тянуло холодной сыростью, и мысли всё чаще возвращались к зиме.
Как придётся колоть дрова.
Как пробираться по глубокому снегу к колодцу.
Как переживать бесконечные вечера у печки.
И страшила её вовсе не смерть.
Она боялась однажды просто не суметь подняться.
Ирина Викторовна появилась в середине августа.
Она работала в районной социальной службе: привозила продукты, оформляла выплаты, помогала с документами. Женщина была доброй, но годы службы научили её говорить особым чиновничьим тоном — когда человеческие трагедии постепенно превращаются в пункты отчётов.
Анна Степановна встретила её на крыльце.
Невысокая, сухонькая, в выцветшем платке и старом драповом пальто, хотя август ещё радовал тёплыми днями.
— Здравствуй, Ира. Проходи. Я пирогов напекла.
— Добрый день, Анна Степановна, — ответила женщина, выбираясь из машины и разминая затёкшую спину. Добираться пришлось почти сто сорок километров, последние десятки — по разбитой лесной дороге. — Я приехала поговорить.
— О чём же?
Хозяйка насторожилась.
Рука, уже потянувшаяся к двери, едва заметно дрогнула.
— Разговор серьёзный. Давайте присядем.
Они вошли в дом.
На столе уже стояли пироги с капустой, солёные грибы и варенье из морошки — всё по-деревенски щедро и гостеприимно.
Ирина Викторовна поблагодарила, но даже чай наливать не стала.
Она раскрыла папку.
— Анна Степановна… Вы ведь понимаете, что сейчас остались единственным жителем деревни. Руководство области приняло решение закрыть населённый пункт как бесперспективный.
Старушка нахмурилась.
— Это как понимать?
— Деревню официально ликвидируют. Электричество отключат полностью, почтовое обслуживание прекратят, дорогу перестанут содержать. Зимовать здесь будет невозможно. Поэтому вам предлагают переехать в дом престарелых при районной больнице. Там тепло, питание, медицинский уход. Пенсия полностью пойдёт на содержание, никаких дополнительных расходов не потребуется.
Несколько секунд в доме стояла полная тишина.
Анна Степановна внимательно смотрела на свои руки — сухие, покрытые выступившими венами.
Этими руками была прожита вся жизнь.
— А дом?
— Что именно?
— Что станет с моим домом?
Социальный работник отвела взгляд.
— Если строение невозможно перевезти, его спишут. С собой можно взять личные вещи, документы, фотографии…
Старушка тихо усмехнулась.
— Фотографии…
Потом подняла глаза.
— Скажи мне, Ира. Мы с Василием этот дом сами ставили. Каждое бревно он своими руками очищал. Сам сложил печь. Сам копал колодец. А теперь его просто… спишут? Как ненужную мебель? И меня вместе с ним?
Щёки Ирины Викторовны покраснели.
— Не говорите так… Я ведь действительно хочу помочь. Вы здесь одна не переживёте зиму. Дров у вас максимум до середины холодов. А уголь больше не привезут — финансирование отменили.
Старушка спокойно кивнула.
— Может, и не переживу.
Потом тихо добавила:
— Только в вашем доме престарелых я тоже долго не проживу. Там воздуха моего нет. Нет реки. Леса. Зорьки. Нет Василия рядом.
Ты это понимаешь?
Ирина Викторовна опустила голову.
— Понимаю.
На глазах неожиданно выступили слёзы.
— Честное слово, понимаю. Но у меня приказ.
Она достала документ.
— Вот постановление. До первого октября вы должны покинуть деревню.
Анна Степановна медленно надела очки и долго читала каждую строчку.
Потом сняла их.
— До первого октября…
Она задумчиво кивнула.
— Значит, ещё успею на Покров сходить.
Осень пришла рано.
По утрам землю покрывал иней, а холодный ветер с реки становился всё сильнее.
Каждый день Анна Степановна ходила на кладбище.
Оно располагалось неподалёку, среди старых сосен.
Она приводила в порядок могилу мужа, садилась рядом на скамейку и долго молчала.
Иногда тихонько разговаривала с Василием.
Но отвечать было некому.
Только ветер шумел в кронах деревьев да перекликались вороны.
Зорьку пришлось продать.
За козой приехал мужчина из соседнего села.
Без лишних разговоров погрузил её в прицеп и уехал.
Анна Степановна долго смотрела вслед удаляющейся машине.
Потом медленно вернулась домой.
Села на лавку.
И впервые за долгие годы заплакала.
Не громко.
Без рыданий.
Лишь молча, одними глазами.
Собираться она начала заранее.
Бережно перебирала старые письма, пожелтевшие фотографии, документы.
Нашла извещение о гибели старшего сына Виктора.
Обнаружила письма младшего, Григория, который давно перебрался в другой город и теперь вспоминал о матери лишь несколько раз в год.
Попалась медаль мужа.
Нашлась и её комсомольская книжка.
На фотографии в ней смотрела совсем юная девушка с длинными косами.
Все эти дорогие сердцу вещи она аккуратно сложила в старый фанерный чемодан.
Больше ничего брать не стала.
Первого октября знакомый УАЗ снова остановился возле дома.
Водитель выключил двигатель и молча вышел.
Анна Степановна уже ждала на крыльце.
В том же пальто.
В том же выцветшем платке.
С чемоданом в руке.
Дом за её спиной был прибран, окна закрыты ставнями.
Ирина Викторовна едва сдерживала слёзы.
— Простите меня…
Старушка мягко улыбнулась.
— За что же тебя прощать?
Она покачала головой.
— Ты человек подневольный. Выполняешь то, что велено. Не ты эту жизнь придумала.
Она медленно спустилась по ступенькам.
Обернулась.
Долго смотрела на дом.
Потом тихонько перекрестила его.
— Прощай, Василий…
Едва слышно прошептала:
— Прощай, сынок… Простите меня, если в чём виновата.
После этого спокойно села в машину.
Автомобиль медленно покатил по разбитой дороге.
Анна Степановна смотрела в окно.
Не плакала.
Лицо оставалось удивительно спокойным.
Таким бывает лицо человека, который сделал всё, что было в его силах.
Через некоторое время она тихо сказала:
— Ведь я в этом доме родилась. Мама рожала меня прямо на печке. Повитуха принимала. Там вся моя жизнь прошла… А теперь будто ножом отсекли.
Ирина Викторовна лишь молча сидела рядом.
Водитель крепче сжал руль.
На подъезде к районному центру старушка неожиданно попросила остановиться.
— Что случилось?
— Ничего…
Она вышла из машины.
Постояла немного на обочине.
Посмотрела туда, где за лесами и рекой осталась вся её жизнь.
Ветер слегка развевал края платка.
И вдруг на её лице появилась тихая, светлая улыбка.
Будто она вспомнила что-то очень дорогое.
Очень далёкое.
Через минуту она снова села в автомобиль.
— Поехали.
Потом едва слышно произнесла:
— Всё равно путь теперь только один…
