— Оля, тётя Зина приезжает.
Сергей произнёс это мне в спину, пока я домывала посуду. Я даже не сразу повернулась, решив, что ослышалась.
— Куда приезжает?
— К нам. Вместе с Витей и Костей. Костя хочет поискать работу в городе.
Я осторожно поставила тарелку на сушилку. С мокрых пальцев капала вода, а я машинально потерла переносицу — так всегда делаю, когда внутри начинает нарастать тревога.
— И на сколько?
— Месяц. Ну, максимум.
Эти слова я уже когда-то слышала.
Два года назад.
Тогда их «на месяц» растянулось почти на четыре. Наша двухкомнатная квартира площадью пятьдесят четыре квадрата тогда превратилась в общежитие для пятерых человек. Алина, которой тогда было десять лет, все это время спала на раскладушке на кухне. Утром её складывали, чтобы дядя Витя мог спокойно пить чай, а вечером снова раскладывали, чтобы ребёнок наконец мог лечь спать.
— Серёжа.
— Что?
— Они хоть помнят, как всё было в прошлый раз?
Муж долго молчал. Потом виновато пожал плечами, словно нашкодивший мальчишка.
— Оль, ну это же родственники. Костя без работы. Куда им ещё деваться?
Я обернулась.
Вода продолжала стекать с рук на пол.
— А почему вопрос «куда им деваться» автоматически становится нашей проблемой?
— Потому что это моя тётя.
— Именно. Твоя.
Он заметно вздрогнул, словно получил пощёчину. Но спорить не стал.
Я открыла холодильник — просто чтобы занять руки. На дверце стояла бутылка кефира, а я тем временем мысленно считала.
В прошлый их приезд только за первую неделю мы потратили на продукты почти 15 тысяч гривен. Я прекрасно помнила тот поход в магазин, когда тележка была переполнена до краёв.
И ещё прекрасно помнила, как тётя Зина, накладывая себе третью порцию моего борща, недовольно заметила:
— Что-то жидковат он у тебя, Олечка. У свекрови твоей намного гуще получается.
— Когда поезд? — спросила я.
— В четверг. В семь утра.
Был вторник.
До их приезда оставалось меньше двух суток.
Среда прошла в какой-то странной суете.
Сергей полез на антресоли за раскладушкой. Я молча наблюдала, как он несёт её на кухню. Всё теми же привычными движениями, будто ничего необычного в этом нет. Будто нормально, что двенадцатилетняя Алина снова должна будет просыпаться по утрам от грохота чайника, который дядя Витя включает в шесть часов.
— Ты куда её ставишь? — спросила я.
— Как в прошлый раз. Алина будет спать на кухне, а Костя разместится у неё в комнате на диване.
— К Алине?
— Ну да.
— В одной комнате с тридцатилетним мужчиной?
Сергей замер.
Раскладушка застыла у него в руках.
— Оль, ты чего? Костя же свой человек.
— Свой. Тридцатилетний. Безработный. Тот самый, который четыре месяца лежал на диване и сидел в телефоне.
— Он искал работу.
— Ни одного собеседования, Серёжа. Ни одного за четыре месяца. Я специально считала.
Он всё-таки разложил раскладушку и поставил её посреди кухни.
Как памятник тому, что моё мнение здесь никого не интересует.
Я ушла в спальню, села на кровать и снова потерла переносицу.
Перед глазами стояла одна цифра.
Шестьдесят тысяч гривен.
Именно столько мы потратили на их прошлый «месяц». Я тогда записывала расходы в телефоне: продукты, лекарства для дяди Вити, проездной для Кости, который так и остался неиспользованным.
Это были деньги, которые я откладывала Алине на летний лагерь.
В лагерь дочь так и не поехала.
Вечером пришло сообщение от тёти Зины.
«Олечка, солнышко!!! Борщ только погуще приготовь!!! Уже завтра обнимемся!!!»
Я несколько минут смотрела на экран.
И вдруг поняла одну простую вещь.
Я не собираюсь варить борщ.
И вообще ничего не собираюсь готовить.
В четверг Сергей поднялся в пять утра. Он старался не шуметь, думая, что я сплю.
Но я не спала.
Лежала с открытыми глазами и слушала, как он собирается, берёт ключи и уходит.
Он поехал встречать родственников один.
В шесть проснулась Алина.
Сонная, в пижаме, она заглянула в спальню и тихо спросила:
— Мам… Они опять приедут?
Двенадцать лет.
И такой вопрос.
— Иди ещё немного поспи, доченька. Я всё решу.
Она кивнула и ушла.
А я подошла к входной двери и посмотрела на замок.
Обычный замок.
Один поворот — и всё закрыто.
В голове мелькали мысли:
«А если они уже возле подъезда? Что я скажу? Что скажет Сергей?»
И вдруг меня словно осенило.
А почему вообще я обязана что-то объяснять?
В семь сорок зазвонил домофон.
Я вздрогнула, но не подошла.
Через минуту звонок повторился.
Потом ещё раз.
Вскоре кто-то из соседей впустил их в подъезд, и через несколько минут в дверь громко постучали.
— Олечка! Мы приехали!
Голос тёти Зины невозможно было спутать ни с чьим другим.
Я стояла в прихожей босиком, в халате.
Алина выглянула из комнаты. Я приложила палец к губам.
Она всё поняла и тихо закрыла дверь.
— Олечка! Открывай! Серёжа сказал, что ты дома!
Стук становился всё настойчивее.
А потом послышался голос мужа:
— Тёть Зин, подождите, сейчас открою.
Я услышала, как в замке поворачивается его ключ.
И вдруг поняла: стоит только открыть дверь — всё начнётся сначала.
Раскладушка.
Борщ.
Восемнадцать тысяч в неделю.
И дочь, живущая на кухне.
Я быстро накинула цепочку.
Ключ провернулся.
Дверь приоткрылась и тут же остановилась.
— Оль? — удивился Сергей.
— Серёжа, я не открою.
Наступила долгая пауза.
За дверью слышалось дыхание трёх человек.
— Оль, ты что? Открой.
— Нет.
— Олечка! Ты с ума сошла? Мы всю ночь в поезде! — закричала тётя Зина.
— Тётя Зина, моей дочери двенадцать лет. У неё школа. У нас двухкомнатная квартира. Я не могу вас принять.
— Так мы же всего на месяц!
— В прошлый раз вы тоже говорили «на месяц».
Снова повисла тишина.
— Но так получилось! Костеньку на работу не брали!
— Костя, — спокойно произнесла я. — За четыре месяца сколько у тебя было собеседований?
Ответа не последовало.
— Я отвечу сама. Ноль.
— Оля, хватит! — вмешался Сергей. — Открой дверь, потом поговорим.
— Нет, Серёжа. Разговор происходит сейчас. Если я открою, они останутся. И ты это прекрасно знаешь.
— Мы же родственники! — почти визжала тётя Зина.
— Я знаю.
И я спокойно закрыла дверь.
За ней ещё долго кричали, стучали, Сергей пытался увести родственников вниз, а тётя Зина на весь подъезд называла меня бессердечной и неблагодарной.
Я прошла на кухню.
Там стояла раскладушка.
Я сложила её и убрала обратно на антресоли.
После этого поставила чайник.
Руки у меня даже не дрожали.
Через двадцать минут за дверью стало тихо.
Они ушли.
Куда именно — я не знала.
Алина осторожно вышла из комнаты.
— Мам, они уехали?
— Не знаю, доченька. Но жить у нас они не будут.
Она долго смотрела на меня.
Потом тихо сказала:
— Хорошо.
И именно это «хорошо» заставило меня едва не расплакаться.
Моя двенадцатилетняя девочка всё помнила.
И раскладушку.
И невозможность ночью спокойно пройти на кухню.
Я крепко её обняла.
Прошло три недели.
Сергей по-прежнему разговаривает со мной сухо и спит на диване в гостиной. Говорит, что ему нужно подумать.
Я не уговариваю.
Свекровь не звонит.
А тётя Зина, как передают родственники, рассказывает всем, что я выставила родню за дверь и что Сергею нужно срочно разводиться.
Тем временем Костя всё-таки нашёл работу.
Разнорабочим в своём посёлке.
Первую работу за все тридцать лет.
Правда, тётя Зина об этом предпочитает молчать.
Зато Алина теперь каждую ночь спит в собственной комнате.
На её тумбочке стоит лампа, для которой раньше не находилось места.
А я до сих пор иногда плохо сплю.
Не из-за чувства вины.
Я просто снова и снова прокручиваю тот момент, когда стояла у двери с цепочкой в руках.
И каждый раз задаю себе один и тот же вопрос:
Что было бы, если бы я всё-таки открыла?
