Он поставил таз прямо посреди прихожей. Обычный серый пластиковый тазик с небольшим сколом на бортике. А я в этот момент всё ещё держала в руках коробку с книгами — мы только что закончили переносить вещи в нашу первую совместную квартиру. До этого два года встречались, жили отдельно и откладывали деньги. И вот наконец решили съехаться.
— Это ещё что? — удивилась я.
— Тазик, — с довольной улыбкой ответил Артём, словно преподносил мне романтический подарок. — Мама всегда стирает мои носки вручную. Надеюсь, ты тоже умеешь.
Я рассмеялась, решив, что это шутка. В ванной уже стояла новенькая стиральная машина, которой хозяйка квартиры особенно гордилась. Она даже рассказывала, что там чуть ли не два десятка режимов. А он серьёзно говорит про таз.
Но Артём не улыбался.
Он спокойно ждал моей реакции.
— Артём, а машинка тогда для чего?
— После машинки носки быстро портятся. Мама говорит, резинки растягиваются, а пятки стираются. Она всю жизнь так делает. И папе уже больше тридцати лет всё вручную стирает.
Я осторожно поставила коробку на пол. Где-то внутри неприятно кольнуло, но тогда я ещё не понимала, почему.
Первый день в новом доме совсем не хотелось начинать со споров.
— Хорошо, — кивнула я. — Разберёмся позже.
Мне было двадцать шесть, ему — двадцать восемь. Мы оба работали. Я трудилась маркетологом и обычно возвращалась домой около семи вечера. Он работал менеджером в автосалоне и приезжал примерно к восьми.
Я представляла нашу жизнь совсем иначе. Мне казалось, что мы будем делить всё поровну: бытовые дела, готовку, уборку, оплату счетов. Как показывают в фильмах. Как живут нормальные взрослые люди.
В тот самый вечер я действительно постирала его носки руками. Причём выяснилось, что Артём привёз целую коллекцию грязных вещей, потому что не успел отдать их маме.
Я стояла над тазом, натирала носки хозяйственным мылом, полоскала их, а рядом тихо работала стиральная машина, в которой крутились мои вещи.
Получилась почти символическая картина. Моё бельё стирала техника, а его — я сама.
Сам Артём в это время удобно устроился на диване и смотрел ролики в телефоне. Лишь однажды заглянул на кухню, увидел меня склонившейся над тазом и одобрительно произнёс:
— Вот мама бы тобой гордилась.
После чего снова ушёл к своему телефону.
Я ничего не сказала. В конце концов, сама же ответила: «Разберёмся позже». Решила, что это случайность. Что потом мы спокойно всё обсудим. По-взрослому. Расскажем друг другу о своих привычках.
Тогда я ещё не понимала, что дело вовсе не в носках.
Таз оказался лишь первым сигналом.
Прошла неделя, затем ещё одна.
Тазик обосновался в ванной настолько уверенно, будто был полноправным членом семьи.
Ручная стирка носков постепенно превратилась в ежедневную обязанность. Каждый вечер повторялся один и тот же сценарий. После работы я тратила больше часа на дорогу, затем готовила ужин, а Артём за всё это время не делал абсолютно ничего.
Чтобы окончательно не сойти с ума, я начала считать.
За первые три месяца совместной жизни Артём ни разу не помыл посуду.
Ноль раз.
Мусор он вынес дважды, причём после каждого такого подвига ещё несколько дней напоминал мне, какой он заботливый мужчина.
Постель он не застилал никогда.
— Вот мама приедет в гости, она всё красиво поправит, — говорил он, вроде бы шутя.
Но мне уже было не смешно.
Однажды я всё-таки решила поговорить прямо.
— Артём, давай распределим обязанности. Например, я готовлю, а ты моешь посуду. Это же справедливо.
Он уже почти автоматически произнёс:
— Мам…
И тут же осёкся.
От этого случайного слова мне стало не по себе.
— Слушай, мама ведь справлялась, — продолжил он. — И работала, и дом полностью вела. Ты просто ещё не привыкла.
Фраза «мама справлялась» звучала в нашей квартире по десять раз за день.
Мама идеально гладила рубашки.
Мама варила огромную кастрюлю борща сразу на несколько дней.
Мама умела складывать футболки так, чтобы на них не оставалось ни одной складки.
Постепенно я переставала быть собой. Я словно превратилась в неудачную копию женщины, которую он возвёл в абсолютный идеал и теперь ежедневно сравнивал со мной.
Почти каждый вечер я звонила своей подруге Кате. Закрывалась в ванной, садилась на край этой злосчастной ванны рядом с ненавистным тазиком и тихо рассказывала ей обо всём.
— Кать, он правда уверен, что я обязана всё это делать. Не специально, не назло. Он искренне так считает.
— Так это ещё хуже, — отвечала Катя. — С упрямством хотя бы можно спорить, а здесь человек вообще не понимает, что что-то не так.
Как-то раз я вернулась домой совершенно без сил. Автобус сломался, пришлось ждать следующий под проливным дождём, потом ещё пересадка. В итоге домой я добралась вымотанной и промокшей.
Не успела даже снять куртку, как Артём встретил меня словами:
— О, отлично. Ты пришла. Погладишь мне рубашку? Завтра важная встреча с клиентом.
Я молча посмотрела сначала на него, потом на раковину, где за весь день накопилась гора его кружек и тарелок, а затем перевела взгляд в сторону ванной, где уже ожидал очередной комплект носков.
— Погладь сам, — спокойно сказала я. — Я еле на ногах стою.
Он посмотрел на меня с таким искренним удивлением, будто я предложила ему в одиночку построить дом.
— В каком смысле сам? Я же не умею. Мама всегда…
— Значит, пора научиться, — перебила я и ушла в душ.
Это был мой первый настоящий протест.
Небольшой, но очень важный.
Стоя под горячей водой, я чувствовала, как внутри постепенно появляется твёрдость. Я ведь тоже работаю. Я тоже устаю. Но Артём никогда даже не пытался помочь. Он просто искал себе вторую маму.
Рубашку он всё-таки погладил самостоятельно. Получилось криво, на ткани остались складки, и на следующий день он ушёл на работу в мятой одежде.
А весь вечер после этого демонстративно молчал, тяжело вздыхал и обиженно ходил по квартире, словно ребёнок, у которого отняли любимую игрушку.
А в четверг, между делом, он сообщил:
— В субботу к нам придут друзья. Трое ребят с девушками. Ты ведь приготовишь что-нибудь вкусное? Надо показать, как хорошо мы устроились.
В субботу я провела у плиты почти четыре часа без перерыва.
Три салата, горячее блюдо, всевозможные закуски, сырные и мясные нарезки — всё это на компанию из восьми человек. За продуктами тоже ездила я. И два тяжёлых пакета на пятый этаж тащила тоже я. На кассе расплачивалась собственной картой — почти две тысячи гривен ушли за один поход в магазин. Артём, как обычно, заявил, что случайно оставил кошелёк дома, хотя телефон с привязанной картой спокойно лежал у него в кармане.
И тут я вдруг задумалась.
За три месяца совместной жизни его друзья собирались у нас уже шесть раз. И каждый раз всё происходило одинаково: продукты покупала я, готовила я, накрывала на стол я, а потом ещё и убирала после всех. В одиночку.
Сам Артём ограничивался ролью гостеприимного хозяина: открывал дверь, рассаживал гостей и время от времени подливал им вино.
Компания приехала к семи вечера. Все были весёлые, шумные и голодные. Я бесконечно бегала между кухней и гостиной — приносила блюда, убирала грязную посуду, следила, чтобы всем хватало еды.
Артём сидел во главе стола и с удовольствием рассказывал друзьям, какая ему досталась замечательная хозяйственная девушка.
На мгновение мне даже стало приятно.
Но ровно до одного момента.
Один из его друзей искренне похвалил мой салат:
— Слушай, это просто потрясающе. В ресторане не всегда так вкусно.
И тогда Артём, мой собственный Артём, улыбнулся и спокойно ответил:
— Да ничего особенного. До маминого салата всё равно далеко. Мама бы ещё домашний майонез приготовила, а здесь магазинный. Сразу чувствуется.
За столом раздался смех.
Все решили, что это обычная семейная шутка.
Девушки переглянулись между собой, а одна из них посмотрела на меня с таким сочувствием, что мне захотелось исчезнуть вместе с этим несчастным салатом.
Я стояла с грязной тарелкой в руках.
Пальцы так сильно сжали её края, что побелели костяшки. В горле застрял тяжёлый ком.
Я прекрасно понимала: если сейчас скажу хоть слово, получится скандал на глазах у посторонних людей. А мне совсем не хотелось превратиться в их глазах в истеричку.
Поэтому я просто улыбнулась.
Развернулась.
И молча ушла на кухню.
Гости разъехались только около половины одиннадцатого. А я ещё почти час домывала посуду. Одна. В резиновых перчатках, над уже остывшей водой.
К тому времени Артём мирно спал на диване под включённый телевизор.
Я стояла в пустой кухне и смотрела в сторону ванной.
Там, возле стиральной машины, по-прежнему стоял этот серый тазик с трещиной на бортике. Маленький, дешёвый, но почему-то казалось, что именно он стал символом всей моей жизни.
В ту ночь я не сомкнула глаз.
Лежала рядом с мирно похрапывающим Артёмом и мысленно подводила итоги.
Три месяца.
Семь пар носков каждую неделю, которые я стирала руками.
Шесть застолий, полностью оплаченных и организованных мной.
Ноль помытых тарелок с его стороны.
И ни одного искреннего «спасибо».
Только бесконечное:
«Мама бы сделала лучше».
К утру я уже всё решила.
Окончательно.
Я даже не стала ждать его пробуждения для серьёзного разговора.
Не устраивала истерик.
Не била посуду.
Не повышала голос.
Я просто достала большую картонную коробку и аккуратно сложила туда все его вещи. Всё разложила по порядку, как он любил. Футболки свернула тем самым способом, которому его научила мама, чтобы ни одна складка не появилась.
А сверху положила главный символ наших отношений — тот самый серый тазик с трещиной.
Проснувшись, Артём вышел на кухню, увидел коробку у входной двери и удивлённо нахмурился.
— Что это?
— Твои вещи, — спокойно ответила я.
После этого я открыла дверцу стиральной машины и на его глазах бросила туда все его носки сразу.
— А это, между прочим, стиральная машина. Она прекрасно работает. Представляешь? Поэтому езжай к маме, Артём. Раз она умеет всё лучше меня, пусть дальше гладит рубашки, стирает носки и варит борщ огромными кастрюлями. Я не подписывалась становиться твоей второй мамой.
Несколько секунд он просто стоял с открытым ртом.
Потом начал возмущаться:
— Ты серьёзно? Всё из-за носков?
— Ты слишком остро реагируешь.
— Давай поговорим спокойно, как взрослые люди.
Но спорить мне уже не хотелось.
Я взрослый человек и принимала это решение не за пять минут. Оно зрело внутри меня целых три месяца.
— Мы уже поговорили, — ответила я. — Три месяца разговаривали. Ключи оставишь на тумбочке.
Квартиру мы снимали вдвоём и платили за неё пополам. Я не стала устраивать войну за квадратные метры.
Через неделю я собрала свои вещи и переехала к Кате.
Ещё спустя некоторое время сняла маленькую однокомнатную квартиру на окраине города.
Сама.
Зато там нет никаких тазиков.
И больше никогда не будет.
Прошёл месяц.
Как и следовало ожидать, Артём снова поселился у матери.
Иногда он пишет мне сообщения:
«Ты всё-таки погорячилась».
«Мама считает, что ты просто не создана для домашнего хозяйства».
«Подумай ещё раз».
А его мать, как рассказали общие знакомые, теперь всем сообщает, что её замечательный сын связался с ленивой девушкой, которая даже носки постирать не могла.
Пусть рассказывает всё, что хочет.
Я впервые за долгое время сплю спокойно.
По-настоящему спокойно.
Кстати, стиральная машина у меня работает безупречно.
И, что удивительно, носки после неё почему-то совсем не портятся.
И теперь мне действительно интересно услышать честное мнение.
Я действительно слишком резко поступила, когда после трёх месяцев совместной жизни поставила точку из-за этого несчастного таза и привычки стирать носки вручную?
Или всё-таки была права, отказавшись становиться копией его матери?
