Номер был мне незнаком. Первое предложение звучало вполне учтиво, но после прочтения второй строки у меня словно заледенели пальцы.
«Вероника, добрый вечер. Меня зовут Тамара. Он вам тоже рассказывает, что развёлся ещё в 2019 году?»
Я перечитала сообщение несколько раз, сидя на краю ванны в своём старом халате. Больше всего меня зацепило слово «тоже». Что оно означало? Кому ещё он говорил то же самое? И каким образом совершенно посторонняя женщина раздобыла мой номер, если я даже в парикмахерской стараюсь его не оставлять?
Но лучше начать с самого начала, иначе вся эта история покажется бессмысленной. Хотя ничего глупого в ней нет. Она о том, как даже в сорок четыре года можно потерять голову от чувств и настолько увлечься человеком, что перестаёшь замечать тревожные мелочи и задавать неудобные вопросы.
После развода я шесть лет жила одна. Сын уехал получать образование, остался там, где учился, и теперь звонит мне по воскресеньям. Я работаю в проектном бюро. В нашем коллективе около тридцати человек, мы занимаем два этажа старого здания неподалеку от вокзала. Моя работа связана с договорами. В кабинете у меня есть окно, выходящее на парковку, и фикус, которому удалось пережить смену двух руководителей.
Геннадия из сметного отдела я знала примерно пять лет, хотя близко мы никогда не общались. Мужчина высокий, около метра восьмидесяти двух, но постоянно немного сутулится, словно стесняется собственного роста. На лице седая щетина, а из одежды почти неизменно старая кожаная куртка, которую, как мне казалось, он приобрел еще в девяностые. При встрече всегда здоровался первым и непременно отпускал какую-нибудь шутку, даже если ситуация совершенно к этому не располагала.
В сентябре у нас проходил корпоратив, посвященный Дню города. Мы собрались в кафе на набережной. Я уже собиралась отправиться домой пораньше, потому что терпеть не могу караоке. Возле гардероба меня догнал Гена и поинтересовался, не против ли я, если он проводит меня.
Я рассмеялась и ответила:
«Геннадий Аркадьевич, мне уже сорок четыре года. Меня давным-давно никто не провожает».
А он совершенно спокойно произнес:
«Значит, пора это исправить».
Мы отправились пешком через весь центр. Дорога заняла примерно полтора часа. Гена рассказывал о своем отце, который занимался строительством мостов, вспоминал молодость и работу на Севере. Я делилась историями о сыне. А возле моего подъезда мы неожиданно обнаружили, что уже пришли, но расставаться совсем не хочется. В итоге простояли там еще минут сорок, продолжая разговаривать.
Знакомо ли вам ощущение, когда вдруг снова чувствуешь себя двадцатилетней девушкой, хотя колени уже давно напоминают о возрасте? Именно это произошло со мной.
С тех пор каждое утро на моем рабочем столе появлялся стаканчик кофе с корицей из небольшого киоска возле остановки. Гена никогда не вручал мне напиток на глазах у коллег. Он приносил его пораньше, до восьми утра, пока в офисе еще никого не было. А я притворялась, будто совершенно не догадываюсь, откуда берется этот кофе.
Нина Павловна из бухгалтерии, женщина, которая всегда знала обо всех событиях в коллективе, примерно через две недели подошла ко мне. Поправив очки на цепочке, она тихонько сказала:
«Кофе с корицей, значит? Ну-ну. Мужчина вроде неплохой, только ты особенно не торопись».
Тогда я не придала ее словам особого значения. Решила, что речь идет о разнице в возрасте. Ведь между нами было пятнадцать лет, а подобная разница действительно может кого-то насторожить.
Гена умел проявлять внимание в самых обычных мелочах. Он запомнил, что я не люблю лук. Однажды самостоятельно заменил перегоревшую лампочку в прихожей, хотя я даже не просила его об этом. По выходным мы выбирались за город на его стареньком автомобиле, гуляли среди деревьев, разводили костер и жарили сосиски. Рядом с ним я нередко ловила себя на том, что смеюсь легко и беззаботно, словно совсем юная девчонка.
Но была одна странность: к себе домой он меня ни разу не приглашал. Все наши встречи проходили у меня. Как-то раз я прямо спросила, почему так происходит. Гена отшутился:
«У меня там настоящая холостяцкая берлога. Тебе в ней станет не по себе».
Когда же я однажды напомнила ему о даче, которую он сам раньше упоминал, мужчина лишь небрежно отмахнулся:
«Сейчас там все равно делать нечего».
А потом подмигнул и добавил:
«Я человек свободный, Вероничка. Сам по себе, словно ветер».
Мне нравилась эта его манера говорить. Не каждому мужчине в пятьдесят девять лет удается с такой легкостью называть себя свободным человеком.
В октябре произошел еще один случай, который теперь никак не выходит у меня из головы. Однажды Гена попросил достать его очки из бардачка автомобиля. Я открыла отделение и увидела среди парковочных квитанций и старого зарядного устройства скомканную бумажную салфетку. Внутри нее находился какой-то твердый предмет. Я не стала разворачивать бумагу, но пальцами отчетливо почувствовала кольцо. Тяжелое, гладкое.
Я просто закрыла бардачок, достала очки и передала их Геннадию.
Почему я тогда ничего не спросила? Сейчас думаю, что просто боялась услышать правду. Мы встречались уже два месяца, мне было так хорошо рядом с ним, что я совершенно не хотела нарушать это хрупкое счастье неприятными разговорами.
Поэтому той ночью, сидя на краю ванны с телефоном в руках, я сразу вспомнила все странности: его холостяцкую берлогу, загадочную дачу и кольцо, спрятанное в салфетке в автомобильном бардачке.
Может быть, стоило сразу написать Гене? Но что именно спросить? «Тут твоя жена решила со мной связаться»?
В итоге я ответила только Тамаре. Коротко и без лишних объяснений:
«Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, откуда у вас мой номер?»
Ответ пришел почти мгновенно, будто женщина все это время сидела рядом с телефоном и ждала моего сообщения.
«Номер мне дала его сестра. Простите, что пишу так поздно. Я совершенно не желаю вам ничего плохого, правда. Если вы согласитесь, давайте встретимся и поговорим. Мне важно обсудить все именно с вами, а не с ним. С ним я уже достаточно наговорилась».
После этого я не сомкнула глаз до четырех утра. Лежала в постели и прислушивалась к шагам соседа сверху, который почему-то ходил по своей кухне среди ночи.
Что означало это странное «тоже»? Неужели до меня была другая женщина? И почему слова о разводе в 2019 году теперь звучали так, словно за ними скрывалась совсем другая история?
На следующее утро стакан кофе с корицей, как обычно, ждал меня на рабочем столе. Я наблюдала за Геной сквозь стеклянную перегородку. Он сидел перед компьютером, потирал переносицу и что-то тихо бормотал, разбираясь со сметой. Самый обычный, такой знакомый и уже почти родной человек. Неужели все эти два месяца он меня обманывал?
Геннадий почувствовал мой взгляд, поднял голову и улыбнулся. Я тоже улыбнулась в ответ, но почему-то ощутила себя предательницей. Хотя, по сути, предавать мне пока было некого.
Во время обеденного перерыва Нина Павловна встретила меня возле кулера.
«Что с тобой? Лицо совсем бледное. Опять плохо спала?»
«Нина Павловна, вы ведь были знакомы с Тамарой?»
Она сняла очки и принялась долго протирать стекла краем кофты. Затем негромко ответила, даже не поднимая на меня глаз:
«Знала. Женщина она хорошая. Раз уж сама тебе написала, сходи, поговори. Так будет лучше, чем потом услышать все от посторонних».
От каких еще посторонних? И что такого знают окружающие, о чем я до сих пор даже не догадываюсь?
Встречу мы назначили на субботу, на одиннадцать часов, в пирожковой возле рынка. Гене я сказала, что собираюсь к подруге — помочь ей с рассадой. В ноябре, когда до весны еще далеко! Но он даже не удивился. Только поцеловал меня в висок и пожелал:
«Передавай привет своей подруге».
Я появилась на месте минут за пятнадцать до назначенного времени и выбрала столик у окна. Заказала чай и пирожок с капустой, к которому так и не притронулась. Пока ждала, успела представить Тамару во всех подробностях: крашеная блондинка с недовольным лицом и поджатыми губами, которая сейчас начнет рассказывать, какой Гена негодяй и как я посмела вмешаться в чужую семейную жизнь.
Но в кафе вошла совершенно не та женщина, которую я себе нарисовала. Невысокая, в бордовом берете, с большой хозяйственной сумкой. Из сумки выглядывал свежий пучок укропа. Она сразу заметила меня, подошла к столику, устроилась напротив и произнесла низким, немного хриплым голосом:
«Вы Вероника. Я почему-то именно такой вас и представляла. Он всегда предпочитал рыженьких».
После этих слов Тамара улыбнулась. Не насмешливо и не зло, а как-то печально и устало.
Мне стало неловко, будто я оказалась в чужом доме и меня застали там без приглашения. Поэтому я задала первый пришедший в голову вопрос:
«Скажите, вы действительно до сих пор официально замужем за ним?»
Тамара утвердительно кивнула, сняла шарф и начала рассказывать обо всем так спокойно, словно обсуждала обычные бытовые дела или перемену погоды.
Они с Геной разъехались семь лет назад, в 2019 году. Никаких громких скандалов, предательств или измен не было. Просто оба устали друг от друга. Почти три десятилетия прожили вместе, а потом однажды поняли, что даже за ужином им больше не о чем разговаривать. Квартиру оставили Геннадию, а Тамара переехала к матери. Позже матери не стало, и женщина осталась жить в ее двухкомнатной квартире.
Вот только официально оформить развод у них так и не получилось. Тамара трижды подавала документы. Каждый раз назначали дату судебного заседания, но Гена ни разу не приходил. То у него неожиданно поднималось давление, то возникала срочная командировка, то телефон оказывался выключенным и дозвониться до него было невозможно.
Тамара размешивала ложечкой чай, который ей так и не принесли, а потом усмехнулась собственной рассеянности.
«Долгое время мне было совершенно безразлично, стоит там штамп или нет. Какая разница? А этой весной я встретила мужчину. Очень хороший человек, вдовец, держит пасеку неподалеку от Ирбита. Он предложил мне выйти за него замуж, а я не могу согласиться. Понимаете? Мне уже пятьдесят восемь, а по документам я все еще жена человека, который живет на другом конце города и даже не отвечает на телефонные звонки».
Я молчала. Пирожок передо мной давно остыл, но есть его по-прежнему не хотелось.
«А почему вы написали, что он мне тоже рассказывает про развод в 2019 году?»
Тамара тяжело вздохнула и посмотрела в окно. Там мужчина в рабочем фартуке разгружал ящики с мандаринами.
«Потому что вы не первая женщина, которой я пишу. Год назад была Лариса. Она работала в поликлинике, куда Гена обращался из-за проблем с коленом. Я отправила ей практически такое же сообщение. Она в тот же вечер позвонила ему, устроила скандал, а после этого больше никогда не появлялась. Гена тогда целый месяц из квартиры почти не выходил. Его сестра мне потом рассказывала».
Тамара ненадолго замолчала, а затем продолжила:
«Очень надеюсь, что вы окажетесь последней. Не думайте, что я хочу вам навредить, Вероника. Просто мне нужно, чтобы кто-нибудь наконец довел его до загса. Меня он совершенно не слышит. Может быть, к вам прислушается».
Мы проговорили почти два часа. Тамара рассказала, что Гена с детства панически боится, когда близкие люди его оставляют. Когда ему было девять лет, мать ушла из семьи, оставив мальчика с отцом. И даже повзрослев, он продолжал хранить ее фотографию между страниц книги о строительстве мостов. Кольцо он не снимал вплоть до того самого развода. Точнее, до момента, который они оба привыкли считать расставанием.
Я задала только один вопрос:
«То самое кольцо, которое лежит в бардачке?»
Тамара кивнула:
«Да, оно самое. В бардачке».
И тут мы неожиданно обе рассмеялись. Смех получился нервным, громким и каким-то совершенно неуместным. Даже кассирша за стойкой обернулась в нашу сторону.
Перед уходом Тамара положила ладонь мне на плечо и сказала:
«Он хороший человек. Правда, хороший. Просто ему не хватает смелости. Не позволяйте этой его трусости разрушить и вашу жизнь».
Разговор с Геной я решила перенести на понедельник. Все выходные ходила по квартире, прокручивала в голове предстоящий разговор и подбирала слова. Но каждый раз получалось либо слишком жалобно, либо чересчур резко. Ни один вариант мне не нравился.
В понедельник вечером я дождалась Гену возле его машины на парковке проектного бюро. Начал падать мелкий снег — первый в этом году. Геннадий шел ко мне, подняв воротник кожаной куртки, и уже издалека приветливо улыбался.
«Вероничка, ты чего здесь мерзнешь? Может, подвезти тебя?»
«В субботу я встречалась с Тамарой».
Он замер так резко, словно неожиданно ступил на скользкий лед. Улыбка еще на мгновение осталась на его лице, но вскоре исчезла. Гена открыл автомобиль, сел за руль и долго сидел неподвижно, так и не повернув ключ зажигания. Я устроилась рядом.
Сначала он, как и следовало ожидать, попытался перевести все в шутку. Стал говорить, что Тамара всегда любила устраивать спектакли, что официальные бумаги — всего лишь формальность и что мы с ним взрослые люди, которым необязательно обращать внимание на подобные мелочи.
Я не перебивала его и молча слушала. Когда он наконец замолчал, я спросила:
«Так ты у нас свободный человек, словно ветер, Гена?»
Он опустил голову и закрыл лицо ладонями. Большие руки, на которых виднелись въевшиеся следы чертежной туши, которой уже давно никто не пользуется. В таком положении он просидел, наверное, около минуты.
«Если я поставлю подпись и официально разведусь, значит, придется признать, что я старик, от которого ушла жена, — глухо произнес он, не отнимая рук от лица. — А пока в паспорте стоит штамп, можно делать вид, будто никто никого не бросал. Будто она просто уехала ненадолго. Ты понимаешь, о чем я? Глупость, конечно, да?»
Да, это было глупо. Но в тот момент мне неожиданно стало его так жаль, что даже защипало глаза. Пятьдесят девять лет мужчине, а где-то глубоко внутри все еще живет тот самый маленький мальчик, который ждет возвращения матери и смотрит на дорогу из окна.
Однако сочувствие не могло полностью заглушить мою обиду. Ведь из-за его страха и нерешительности уже пострадала не одна женщина. И мне совершенно не хотелось становиться следующей.
Я старалась говорить спокойно, хотя голос все равно дрожал:
«Гена, я не Лариса. Я не собираюсь устраивать скандалы, кричать на тебя или исчезать без объяснений. Но и соглашаться на роль запасного варианта не намерена. Тамара снова подаст документы на развод. До конца ноября ты должен вместе с ней прийти в загс. Если не явишься, я сама сделаю выводы. И больше мы к этому разговору возвращаться не будем».
«А если я все-таки приду?»
«Тогда я буду ждать тебя возле входа».
Он молча кивнул, не поднимая на меня глаз. Затем завел автомобиль и отвез меня домой. Всю дорогу мы почти не разговаривали. Только возле моего подъезда Гена вдруг произнес:
«Спасибо, что решила поговорить со мной лично, а не по телефону».
Дату назначили на двадцать седьмое ноября, на десять часов утра. В течение следующих двух недель Гена ходил непривычно тихий, почти перестал шутить. Каждое утро на моем столе по-прежнему появлялся кофе, но разговаривали мы теперь значительно меньше. Нина Павловна смотрела на меня с таким сочувствием, что мне хотелось провалиться сквозь землю или спрятаться под столом.
Вы даже не представляете, сколько раз за эти две недели я думала, что Гена в последний момент передумает и не придет. Практически каждый вечер. Я заранее приготовила речь на случай, если он опять начнет ссылаться на давление или какие-нибудь срочные обстоятельства. И уже решила для себя, что на этот раз не позволю себе расплакаться.
Двадцать седьмого ноября я заехала за ним около половины десятого. Гена вышел из подъезда в костюме, которого я прежде на нем никогда не видела. В руках он держал два стаканчика кофе. Сев в машину, один протянул мне. Я сделала глоток и сразу поняла, что напиток сегодня без корицы. Он забыл добавить ее. А руки у него дрожали настолько сильно, что крышечка на его стаканчике постоянно подпрыгивала.
До загса мы добрались всего за двенадцать минут. Тамара уже ждала возле крыльца. На ней был тот самый бордовый берет. Увидев нашу машину, она приветливо помахала мне рукой.
Гена еще некоторое время сидел, глядя прямо перед собой. Затем открыл бардачок, вынул бумажную салфетку с кольцом и убрал ее во внутренний карман пиджака.
«Отдам его ей. А дальше пусть сама решает, что с ним делать».
Он произнес эти слова, обращаясь скорее к лобовому стеклу, чем ко мне. После этого вышел из машины, поднялся по ступенькам, а Тамара открыла ему дверь. Вскоре дверь за ними закрылась, и я осталась одна.
Почему-то мне захотелось снова заглянуть в бардачок. Там лежали привычные парковочные квитанции и старая зарядка. Больше ничего.
Я положила ладонь на ключ зажигания и продолжала сидеть на месте. Двигатель работал, печка тихо гудела, а на лобовое стекло ложились снежинки. Выйдет ли Гена из этого здания другим человеком или останется таким же, как прежде? И самое главное — захочу ли я продолжать ждать его, если ничего в нем не изменится?
Мне сорок четыре, ему пятьдесят девять. И даже сейчас я не могу с уверенностью сказать, правильно ли поступила, поставив ему условие, вместо того чтобы просто уйти, как когда-то сделала Лариса.
Кто-нибудь наверняка скажет, что сама виновата: нечего было начинать отношения с мужчиной, который официально не разведен. Возможно, в чем-то такие люди будут правы. Но одну вещь я знаю совершенно точно: впервые за шесть лет я не стала убегать от сложного вопроса. Я решилась дождаться честного ответа.
А вы бы остались сидеть в машине и ждать, пока он выйдет? Или завели бы двигатель и уехали, не дожидаясь, когда откроется дверь загса?
