Меня зовут Тамара, мне пятьдесят шесть лет. Четырнадцать лет назад мой брак распался. После развода я осталась практически ни с чем: долги и маленькая съёмная однокомнатная квартира на окраине. Но со временем я решилась на серьёзный шаг — оформила ипотеку и приобрела эту двухкомнатную квартиру на третьем этаже. Выплачивала кредит одиннадцать лет. Чтобы справляться с платежами, брала дополнительную работу, отказывалась от отпусков и шесть зим подряд проходила в одном и том же пальто. Четыре года назад я наконец перечислила последний платёж.
В тот день, вернувшись домой, я сняла обувь и надолго остановилась посреди прихожей босыми ногами на полу. Всё здесь принадлежало мне. И пол, и стены, и даже маленькие трещинки на потолке. Больше никто не имел права указывать, как мне распоряжаться собственным жильём и устраивать свою жизнь.
Виталий вошёл в мою жизнь спустя два года после того, как я расплатилась с ипотекой. Мы познакомились на юбилее моей сестры. Он сидел напротив меня и забавно вспоминал, как в молодые годы работал на сейнере. Высокий, широкоплечий, с заразительным громким смехом и сильными руками, которыми, как мне тогда казалось, он мог справиться с любой задачей. Я не стану скрывать: мне не хватало общения, я чувствовала себя одинокой.
Примерно через полгода наших встреч Виталий рассказал, что хозяйка квартиры, в которой он снимал комнату, собирается продавать жильё. Я сама предложила ему перебраться ко мне. Он приехал всего с одним чемоданом. Тогда я даже подумала, что передо мной очень скромный человек, которому для счастья почти ничего не требуется.
Уже в первый вечер я решила откровенно поговорить с ним о правилах совместного проживания. Их было всего четыре, и, на мой взгляд, соблюдать их совсем несложно. Во-первых, нельзя приглашать кого-либо домой, не предупредив меня заранее. Во-вторых, в квартире запрещено курить. В-третьих, спальня должна оставаться закрытой для посторонних, ведь это моё личное пространство. И последнее: кошку Мусю нельзя выпускать на балкон. Ей уже четырнадцать лет, она пожилая и легко может замёрзнуть.
«Том, да никаких проблем», — ответил он и нежно поцеловал меня в макушку.
Ты, наверное, спросишь, почему я столько времени закрывала на всё глаза? Этой ночью я сама снова и снова задавала себе тот же вопрос.
Первое из наших договорённостей Виталий нарушил примерно через три месяца.
В пятницу я вернулась после работы и обнаружила на собственной кухне незнакомого мужчину. Он сидел в одной майке и ел котлеты прямо из сковородки. Это оказался Толик, приятель Виталия по гаражу. Лицо у него было красным, от него сильно пахло перегаром, а голос гремел так, будто он выступал через вокзальный громкоговоритель. Мужчины просидели до двух часов ночи. В итоге Толик уснул на моём диване в гостиной, даже не потрудившись снять ботинки.
Утром я попросила Виталия больше не устраивать подобных сюрпризов. Но он искренне не понял, чем я недовольна. По его мнению, ничего страшного не произошло: ведь это всего лишь Толик, свой человек. Я выслушала его и промолчала.
С тех пор Толик стал появляться у нас почти каждую неделю. Порой вместе с ним приходили другие знакомые — какой-то Серёга, какой-то Палыч. Я даже не пыталась запоминать их имена. Никто не считал нужным спрашивать моего разрешения. О том, что в квартире гости, я узнавала уже после возвращения домой, когда замечала в прихожей незнакомую обувь.
Примерно через полгода они начали курить прямо на кухне. Сначала мужчины делали это возле открытой форточки, оправдываясь тем, что на улице дождь и выйти некуда. Потом перестали даже притворяться, что соблюдают какие-то ограничения. Пепел стряхивали в мою любимую чашку с отбитой ручкой. Я три раза стирала кухонные шторы, но табачный запах настолько глубоко въелся в ткань, что избавиться от него не удалось. В конце концов мне пришлось их выбросить.
Однажды Палыч сломал дверцу шкафа-купе в прихожей. Он облокотился на неё спиной, когда обувался, и дверца выскочила из направляющих. Виталий обещал всё исправить. Сначала говорил, что займётся ремонтом через месяц, потом откладывал ещё и ещё. Когда прошло уже пять месяцев, я не стала ждать дальше, вызвала мастера и сама оплатила его работу. Виталий лишь усмехнулся и заметил, что я, оказывается, зря переживала.
Но самым болезненным для меня оказался случай со скатертью.
Её вышила мама, когда я ещё ходила в школу. Белое льняное полотно было украшено по краям васильками с синими лепестками и жёлтыми серединками. Каждый стежок выглядел настолько аккуратным, будто его выполняла швейная машинка. Мамы нет уже шесть лет. Я берегла эту вещь как память о ней: доставала только к особенным случаям, стирала исключительно руками и обязательно проглаживала через марлю.
В прошлом году, когда я отмечала день рождения, Виталий без моего согласия пригласил Толика. Я не стала устраивать скандал, приготовила угощение и накрыла праздничный стол, постелив мамину скатерть. А на следующее утро увидела посреди одного из васильков прожжённую дыру. По размеру она была примерно с пятирублёвую монету.
Я долго сидела над испорченной вышивкой. Слёзы будто застряли внутри, и я даже не могла заплакать. В этот момент на кухню зашёл Виталий, почесал живот и совершенно спокойно произнёс, что я ведь умею шить, поэтому ничего страшного — возьму да и заштопаю.
И я действительно заштопала. Подобрала синие нитки и сделала всё, насколько хватило умения.
Тогда я ещё не подозревала, что ключ от моей квартиры уже находится в кармане у Толика.
Ты когда-нибудь испытывал одиночество, находясь рядом с человеком, который вроде бы должен быть тебе близким? Я впервые по-настоящему поняла, что это такое прошлой зимой.
У меня давно бывают проблемы с давлением, а однажды вечером тонометр показал сто девяносто. В голове сильно шумело, перед глазами мелькали тёмные точки, а необходимые таблетки, как назло, закончились. Я прилегла и попросила Виталия сходить в аптеку через дорогу. Ведь туда можно было добраться всего за пять минут.
Он уже стоял в дверях спальни, одетый в куртку. Ответил, что его ждёт Толик в гараже и им нужно проверить аккумулятор.
«Ты полежи, само пройдёт. Ну ты же взрослая».
С этими словами он ушёл.
Я слышала, как за ним захлопнулась дверь подъезда. Немного подождав, позвонила соседке Нине Аркадьевне. Ей было семьдесят два года, но, несмотря на сильную метель, она всё-таки отправилась в аптеку вместо меня. Женщина принесла лекарства и осталась рядом, пока моё состояние не улучшилось. Виталий появился только в первом часу ночи. Он спокойно лёг на свою половину кровати и даже не поинтересовался, стало ли мне лучше.
На следующее утро я без криков и упрёков рассказала ему, насколько неприятным и страшным для меня был вчерашний вечер. Но он посмотрел на меня так, словно я капризничающий ребёнок, и ответил: мол, жива же осталась, чего теперь начинаешь?
Подобное происходило практически во всём. Я просила его вынести мусор — он соглашался, но потом забывал. Объясняла, что устала самостоятельно заниматься уборкой, готовить и оплачивать коммунальные счета, а он просто прибавлял громкость телевизора. Когда на работе меня перевели на половину ставки и я из-за страха за будущее почти всю ночь не могла сомкнуть глаз, Виталий заявил, что я сама себя накручиваю, после чего отвернулся к стене.
Постепенно у меня появилось ощущение, будто в собственной квартире меня вообще не существует. От меня требовалось только выполнять определённые обязанности: готовить котлеты, поддерживать порядок в его одежде и обеспечивать ему чистую постель.
Почему я не попросила его уйти раньше? Наверное, мне было страшно снова оказаться одной. Ты ведь понимаешь, о каком страхе я говорю? Иногда человек убеждает себя, что пусть рядом будет хоть кто-то, даже если с ним плохо. Кажется, что лучше терпеть неудобства, чем остаться совсем без близкого человека, потому что другого уже может и не встретиться.
А вчера я вернулась домой на день раньше, чем планировала.
Я ездила к сестре на три дня, чтобы помочь ей с домашними заготовками и заодно спокойно поговорить обо всём, что накопилось на душе. Сначала собиралась приехать только в воскресенье вечером. Но в субботу после обеда сестра посмотрела на меня и сказала:
«Езжай, Тома. Я же вижу, что ты всё равно мыслями дома».
Я согласилась и отправилась обратно. Виталию звонить не стала: захотелось сделать ему небольшой сюрприз. По дороге даже купила для него копчёную скумбрию.
Своим ключом я без труда открыла входную дверь. Но едва переступила порог, сразу заметила в прихожей незнакомые женские сапоги на высоких каблуках. А из кухни тянуло таким сильным табачным дымом, что у меня защипало глаза.
Виталий расположился за кухонным столом в своей тельняшке. Перед ним красовались бутылки пива и вобла. Всё это он поставил на мамину скатерть — ту самую, с вышитыми васильками и моей аккуратной заплаткой на одном из них. Я ведь убрала её в шкаф, берегла как память о маме, а он, выходит, сам достал, чтобы его приятелям было удобнее сидеть за красиво накрытым столом.
— О, Том! — произнёс он, даже не подумав подняться со стула. — А ты чего раньше приехала?
Я ничего не ответила. Из спальни доносились чужие голоса. Из моей спальни, куда я с самого начала запрещала приводить посторонних.
Дверь оказалась неплотно закрыта. Я толкнула её и увидела на своей кровати Толика и незнакомую женщину лет пятидесяти с крашеными волосами. Они устроились прямо поверх покрывала, к счастью, хотя бы в одежде, но даже обувь не сняли. Оба увлечённо смотрели что-то на телефоне. Женщина испуганно приподнялась, а Толик громко расхохотался:
— Тамарка! Привет! Мы тут с Люсей отдыхаем. Витёк разрешил!
Я спросила, каким образом они вообще попали в квартиру. Собственный голос показался мне незнакомым — настолько тихо и спокойно я произнесла эти слова. Толик похлопал себя по карману и объяснил, что ключ у него имеется. Ещё летом Витёк сделал для него запасной экземпляр, чтобы не приходилось каждый раз ждать, когда кто-нибудь откроет дверь.
Именно тогда я заметила, что не слышу Мусю. Обычно кошка всегда выходила встречать меня в прихожую, даже в последние годы, когда ей уже было тяжело передвигаться и она едва переставляла лапы.
Я прошла в гостиную. Балконная дверь была плотно закрыта, а за стеклом, прижавшись боком к холодной поверхности, сидела моя кошка.
На улице было минус восемь градусов.
Из кухни донёсся голос Виталия. Он крикнул, что Муся всем мешала, а Люся, оказывается, чихает от кошек.
Я распахнула балконную дверь и осторожно подняла питомицу на руки. Она была ледяной на ощупь, всё её маленькое тельце мелко дрожало. Муся тихонько мяукала, словно пыталась рассказать мне, как долго ей пришлось там сидеть. Я прижала её к себе, спрятала под кофту, поближе к груди, и почувствовала, как быстро бьётся её крошечное сердечко.
Знаешь, раньше я была уверена, что в подобной ситуации обязательно устроила бы скандал. Наверное, стала бы кричать, швырять посуду, плакать и хлопать дверями. Но ничего подобного не произошло. Внутри меня словно всё замёрзло. В голове вдруг стало удивительно спокойно и ясно, как бывает в яркий солнечный день среди сильного мороза.
Я вернулась в спальню и предупредила Толика с Люсей, что даю им пять минут на сборы. Если через это время они не покинут квартиру, я вызову полицию. Они управились даже быстрее — ушли уже через три минуты. Люся поспешно прошмыгнула мимо меня, пряча глаза, а Толик громко ругался, но всё-таки вышел за дверь.
Виталий всё это время оставался на кухне. Когда незваные гости ушли, он появился передо мной и развёл руками.
— Том, ну чего ты устроила? Люди просто отдыхали. Теперь перед ними неудобно получилось.
Неудобно. Вот о чём он переживал. Ему было неловко перед Толиком, а не за то, что чужие люди хозяйничали в моей спальне и выгнали старую кошку на мороз.
— Завтра утром ты отсюда съезжаешь, — спокойно сказала я.
Виталий расхохотался. Так же громко и раскатисто, как тогда на юбилее моей сестры, когда я впервые решила, что он замечательный мужчина. Он заявил, что я просто устала после дороги, а к утру успокоюсь и передумаю. После этого отправился спать в мою спальню, на мою кровать, где совсем недавно лежал Толик, не снимая ботинок.
Я устроилась на диване в гостиной вместе с Мусей. Вернее, всю ночь я так и не уснула. Просто лежала, поглаживала кошку и мысленно подводила итоги. Два года и три месяца. Сколько раз я предпочитала промолчать? Сколько раз убеждала себя, что всё не так уж плохо: он ведь не напивается до беспамятства, не поднимает на меня руку, а неприятности случаются в каждой семье. И сколько раз я чувствовала себя совершенно одинокой, хотя он находился рядом?
В пять часов утра я поднялась и достала из кладовки большой рулон мусорных пакетов. Это были плотные мешки объёмом сто двадцать литров, которые я обычно брала с собой на дачу.
Вещи Виталия я собирала без лишнего шума, но и скрывать свои действия не собиралась. Сложила его рубашки, которые сама стирала и гладила, свитер, связанный мной собственными руками, бритву, удочки, зарядные устройства и даже банку с гайками, стоявшую на подоконнике. Чемодан, с которым он когда-то приехал ко мне, оказался слишком маленьким. За время проживания в моей квартире его имущества накопилось гораздо больше, поэтому в итоге получилось четыре больших мешка.
Виталий проснулся, когда я выносила последний. В одних трусах он вышел в прихожую, увидел на лестничной площадке свои вещи и впервые за всё время перестал улыбаться.
— Ты совсем с ума сошла? Куда мне теперь идти? Мне ведь пятьдесят девять лет!
Я ответила, что он вполне может отправиться к Толикам. У Толика, как выяснилось, имеются ключи практически от всего на свете.
Тогда Виталий решил сменить тактику. Сначала попытался вызвать у меня жалость. Стал уверять, что я неправильно поняла происходящее и что подобного больше никогда не повторится. Потом припомнил, что прожил здесь два года, даже кран в ванной однажды менял, а значит, якобы имеет какие-то права на квартиру. В конце концов пригрозил, что обратится в суд.
Я не выдержала и рассмеялась. Жильё было приобретено задолго до нашего знакомства и оформлено исключительно на меня. Одиннадцать лет я самостоятельно выплачивала ипотеку, пока он где-то рассказывал знакомым истории о своей работе на сейнере.
Виталий долго и демонстративно одевался, шумно застёгивал одежду и собирал оставшиеся мелочи. Уже стоя у входной двери, он обернулся. Именно тогда прозвучали слова, которые я не смогу ему простить никогда.
— Да кому ты вообще нужна в таком возрасте? С кошкой своей и вечными проблемами с давлением. Ещё сама ко мне приползёшь!
Я ничего не ответила. Просто распахнула дверь пошире и молча ждала, пока он выйдет.
В семь часов утра пришёл слесарь, которого я разыскала ещё ночью. Пока он занимался заменой замка, Виталий сидел на своих мешках прямо на лестничной площадке, курил и смотрел на меня так, словно это я лишила его чего-то ценного. Мастер потратил на работу около двадцати минут. Затем передал мне три новых ключа. Я забрала их и сразу положила в карман.
Когда дверь за мной закрылась, Виталий постучал. Сначала негромко, затем всё настойчивее.
— Том! Тома, открой хотя бы до вечера! Мне вещи некуда деть, Толик на телефон не отвечает!
Я остановилась в прихожей и несколько секунд слушала его голос по другую сторону двери. Потом произнесла фразу, которую с той зимы так часто мысленно повторяла:
— Витя, ну ты же взрослый.
Спустя минуту я внесла его номер в чёрный список. На всякий случай заблокировала и Толика.
Покрывало и постельное бельё из спальни я сложила в отдельный мешок и сама отнесла к мусоропроводу. У меня не было ни желания, ни сил отстирывать вещи, на которых лежал Толик в уличной обуви. Затем распахнула все окна настежь, чтобы избавиться от въевшегося табачного запаха. Мусю завернула в старый мамин платок и устроила на батарее. Кошка почти сразу успокоилась и заснула.
Мамину скатерть я замочила в тазу с холодной водой. Пивные следы удалось отстирать, жир от воблы тоже исчез. А заштопанный василёк остался целым. Только синие нитки, которыми я заделала прожжённое место, оказались немного темнее тех, что когда-то использовала мама.
К обеду мешки с вещами исчезли с лестничной площадки. Кто их забрал, мне неизвестно. Да и выяснять это я не собираюсь. Возле мусоропровода остались только клетчатые тапочки Виталия. Они лежали подошвами вверх.
Вечером ко мне заглянула Нина Аркадьевна. Она осторожно поинтересовалась, не жалею ли я о своём решении.
Нет, не жалею.
Мне действительно жаль двух лет, которые я потратила на человека, не ценившего меня. Жаль маминого вышитого василька и маленьких Мусиных лапок, которые она отморозила, сидя на балконе. А Виталия теперь пусть жалеет Толик. Если, конечно, захочет его приютить.
