Дом оказался на месте. Августа Тимофеевна заметила его ещё издали и сама не поняла, почему её вдруг охватил страх.
Почти пятьдесят лет она жила с уверенностью, что этого дома давно уже нет. Казалось, его должны были снести во время перестройки района, либо старое строение за прошедшие годы просело, ушло в землю чуть ли не по самые окна и исчезло под каким-нибудь новым зданием. Так думать было даже легче.
Но дом никуда не делся. Всё тот же деревянный, с небольшим крыльцом в три ступеньки. Только крышу теперь покрывало зелёное железо, тогда как в её детстве сверху лежала посеревшая дранка.
Августа Тимофеевна остановилась возле калитки и растерялась. Что делать дальше, она не представляла.
Ей исполнилось шестьдесят восемь. На дорогу сюда ушла почти половина дня. Пришлось ехать с пересадкой, а потом ещё переночевать у знакомой. Всё это время Августа Тимофеевна убеждала себя, что отправилась всего лишь посмотреть на реку и знаменитую колокольню, стоящую среди воды и привлекающую туристов. Такой предлог казался ей самым простым.
Колокольня действительно никуда не исчезла.
Только приехала-то она вовсе не ради неё…
Мужа Августа Тимофеевна похоронила в феврале. Вместе они прожили сорок один год. И все эти годы женщина не раз собиралась однажды приехать сюда вместе с ним, показать реку, старый родительский дом, а если сохранилась — ещё и грушу, росшую когда-то в дальнем углу сада. Она постоянно обещала себе, что обязательно это сделает, но каждый раз находилась причина отложить поездку.
Сначала было не до путешествий из-за детей, хозяйства и огорода. Потом всё чаще начала болеть поясница у самой Августы Тимофеевны. У мужа тоже появились проблемы со здоровьем — сердце периодически давало о себе знать.
А затем оказалось слишком поздно.
После смерти Сергея она неожиданно поняла очень простую вещь: ждать больше незачем. И некого.
Если сейчас она не соберётся и не приедет, то до старого дома, возможно, уже никогда не доберётся.
И Августа Тимофеевна начала откладывать деньги на дорогу.
Теперь вот добралась.
Стоит перед калиткой и никак не может заставить себя пройти всего несколько шагов до крыльца.
Да и что говорить людям?
«Здравствуйте, я когда-то здесь родилась. Можно мне посмотреть?»
Кому такое понравится?
Разумеется, чужую женщину никто не обязан пускать внутрь. Сейчас появится хозяин, спросит, зачем она стоит возле забора, и придётся неловко объясняться, оправдываться, а потом уходить.
И тогда вся эта поездка, долгие сборы и накопленные на дорогу деньги закончатся одним только стыдом.
Августа Тимофеевна переминалась с ноги на ногу. Ладонь, которой она держалась за деревянную штакетину, вспотела.
Она уже почти решила, что просто ещё немного постоит возле забора, посмотрит на дом со стороны, а потом отправится обратно к остановке.
И именно в этот момент входная дверь распахнулась.
На крыльцо вышла женщина с рыжими волосами, вьющимися до плеч. На ней были джинсы и просторная мужская рубашка с подвернутыми до локтей рукавами. В руке женщина держала мокрую тряпку — судя по всему, занималась уборкой.
Она повернула голову, заметила Августу Тимофеевну у калитки и почему-то не насторожилась. Напротив, чуть склонила голову набок и посмотрела вполне доброжелательно.
— Вам кого? — спросила она.
Августа Тимофеевна открыла рот, собираясь ответить, но не смогла произнести ни слова.
Все фразы, которые она заранее придумывала во время дороги, мгновенно исчезли из памяти. Горло сдавило так сильно, что женщина испугалась: сейчас расплачется прямо здесь.
— Я… — наконец с трудом начала она. — Вы меня простите, пожалуйста. Я просто мимо проходила. Я здесь… В этом доме раньше жила. Очень давно. Здесь выросла…
Рыжеволосая женщина опустила тряпку в ведро, стоявшее возле крыльца.
— В этом доме? — переспросила она и посмотрела на стены. — В нашем?
— Да, в вашем, — поспешно закивала Августа Тимофеевна. — Теперь, конечно, это ваш дом, я ни на что не претендую… Просто посмотреть захотелось. Вы только неправильно не поймите. Меня зовут Августа Тимофеевна. Я здесь до восемнадцати лет прожила. Потом уехала учиться, дальше всё как-то закрутилось… Столько лет сюда не приезжала, а теперь вот решилась…
Она и сама понимала, насколько неловко и странно звучат её объяснения.
«Сейчас подумает, что я ненормальная, — мелькнуло у Августы Тимофеевны. — А то ещё и полицию позовёт».
Но всё произошло совсем иначе.
— Батюшки… — неожиданно широко улыбнулась женщина. — Как же это трогательно… А чего вы у калитки стоите? Проходите скорее, не стесняйтесь. Я Маргарита.
Потом она повернулась в сторону двора и громко позвала:
— Саша! Саш, подойди сюда, у нас гостья!
Маргарита сняла щеколду и открыла калитку настежь.
Августа Тимофеевна вошла во двор и едва удержалась на ногах. Колени вдруг ослабли, словно перестали её слушаться. Всё вокруг казалось одновременно родным и чужим. Сарай переделали, старой поленницы больше не было — вместо неё появился аккуратный навес. Земляную дорожку заменила плитка. Но дальний угол сада остался почти таким, каким она его помнила.
И там по-прежнему росла груша.
Старая, искривлённая, с большим наростом на стволе, отцовская груша всё ещё стояла на своём месте. Более того, на ветках висело несколько маленьких зелёных плодов.
— Господи… — Августа Тимофеевна прикрыла рот ладонью. — Жива…
— Вы про грушу? — Маргарита посмотрела туда же. — А что ей сделается? Она у нас, правда, половину двора в тени держит. Сашка всё грозится её спилить. Дикая ведь почти, пользы мало: плоды небольшие и жёсткие… Разве что компот варить.
— Её папа посадил, — тихо сказала Августа. — В шестьдесят третьем году. Мне тогда около пяти было. Я воду ему из колонки таскала, она вон там, возле угла, стояла. Папа яму копал, а я бегала с маленьким ведёрком. Пока донесу — половину по дороге расплещу.
Маргарита понимающе кивнула.
В этот момент из-за сарая вышел хозяин дома — крепкий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти. Заметив незнакомую пожилую женщину, он вопросительно посмотрел на Маргариту.
— Саш, ты только представь, — сразу заговорила она, — Августа Тимофеевна выросла в нашем доме. Специально приехала посмотреть, что здесь теперь и как.
Александр подошёл, поздоровался с гостьей и с интересом посмотрел на неё.
— Вот это да, — протянул он. — А мы ведь всё время думали, кто здесь жил до нас. Дом хороший, крепкий, лес на него явно не пожалели. А погреб какой! — Александр даже закатил глаза. — Когда летом жара, мы с Марго туда спускаемся посидеть. Прохлада такая, что никакого кондиционера не надо.
Он задумчиво покивал и протянул:
— Н-да-а… Сейчас так уже почти не строят.
— Его дед ставил, папин отец, — сразу оживилась Августа Тимофеевна. — Специально нигде этому не учился. Смотрел, как другие дома рубят, и сам перенимал.
— Н-да… Хороший мастер был ваш дед, — с уважением произнёс Александр. — Да вы чего во дворе стоите? Проходите в дом!
— Ой, ну что вы… — засуетилась Августа Тимофеевна. — Мне неудобно как-то.
— Да чего тут неудобного? — улыбнулся Александр.
— Вы ведь явно не затем столько ехали, чтобы только со стороны на стены посмотреть, правда? — поддержала мужа Маргарита.
— Ну я… — Августа Тимофеевна растерянно заморгала.
— Пойдёмте уже, пойдёмте!
Отказаться после такого приглашения было невозможно.
Августа Тимофеевна переступила через высокий порог, о который в детстве постоянно цеплялась ногами, и сердце у неё болезненно дрогнуло.
Вот и всё.
Она вернулась.
Они вошли в большую комнату.
Здесь многое стало другим. Стены оклеили светлыми обоями, на них висели детские рисунки, возле одной стены стоял современный угловой диван. Но окна остались прежними. И солнечный свет по-прежнему проникал внутрь наискось, вытягиваясь полосой по полу.
— Теперь здесь у нас зал, — объяснила Маргарита. — А вон Ксюшин уголок. Дочка очень любит рисовать.
Августа Тимофеевна посмотрела туда, куда она показала.
— А раньше на этом месте сундук стоял. Большой такой, железом окованный. В нём приданое хранили. Когда бабушка приезжала погостить, я на этом сундуке спала.
Она улыбнулась, на несколько секунд прикрыла глаза и продолжила:
— Ляжешь, а крышка твёрдая. Одеяло под себя подстелешь и лежишь, в потолок смотришь. Бабушка тут же рядом устраивалась и всё сказки мне рассказывала. То про ведьму, которая могла хоть птицей сделаться, хоть зверем, хоть колесом. То про какую-то знакомую, которой ишакалы ногу отгрызли…
— Кто-кто? — удивлённо переспросила Маргарита.
— Ишакалы, — Августа Тимофеевна пожала плечами и улыбнулась.
Из соседней комнаты осторожно выглянула девочка примерно семи лет. Рыжеволосая, с двумя тоненькими косичками.
— Здрасьте… — смущённо произнесла она.
— Здравствуй, — ласково ответила Августа Тимофеевна.
— Ксюнь, это бабушка Августа, — объяснила Маргарита. — Она жила в нашем доме, когда была примерно такого же возраста, как ты.
Ксюша внимательно посмотрела на гостью.
— В моей комнате?
— Может быть, солнышко, — улыбнулась Августа Тимофеевна. — А где твоя комната?
— Та, у которой окно в сад выходит, — серьёзно ответила девочка и тут же покосилась на мать.
У Августы Тимофеевны задрожал подбородок.
— В сад? Значит, да… Это моя комната была. Я каждое утро из окна на ту самую грушу смотрела.
А когда они вошли на кухню, Августа Тимофеевна всё-таки не выдержала и заплакала.
Здесь изменилось гораздо меньше. Конечно, появилась современная электрическая плита, под новыми шкафчиками блестела мойка из нержавеющей стали. Но стены были всё те же. Потолок остался белёным, как прежде. И маленькое окно над лавкой, возле которого мама когда-то расставляла стаканчики с рассадой, по-прежнему выходило в сад.
Но больше всего Августу Тимофеевну поразил дверной косяк.
Он находился между кухней и сенями — широкий, деревянный, много раз перекрашенный поверх старых слоёв краски.
Августа Тимофеевна подошла ближе и провела пальцами по дереву примерно на уровне собственного плеча.
— Здесь зарубки были, — тихо сказала она. — Папа ножиком отмечал мой рост. Каждый год в день рождения ставил меня спиной сюда, клал книжку на макушку и делал черту. А рядом дату подписывал. «Гутя, шесть лет». Потом «Гутя, семь». Гутей меня дома звали.
Маргарита тоже подошла к косяку. Присела и начала осторожно проводить пальцами по нескольким слоям краски.
— А вот здесь будто что-то прощупывается, — заметила она.
Александр сходил за перочинным ножом и начал очень аккуратно снимать верхний слой краски с того места на косяке. Августа Тимофеевна хотела остановить его, сказать, что не стоит ничего царапать и портить ради старой отметины, но слова словно застряли в горле.
Под краской постепенно проступила тонкая зарубка. А рядом обнаружились маленькие буквы, когда-то выцарапанные отцовским ножом: «Гутя. 4 г.»
Все трое долго рассматривали эту короткую черту и надпись рядом, будто Александр открыл перед ними настоящее сокровище. К ним протиснулась и Ксюша, встав совсем близко.
— Это вам тогда четыре годика было? — с любопытством спросила девочка у Августы Тимофеевны.
— Да, Ксюш.
— А я сейчас вот такая, — Ксюша вытянулась, положила ладошку себе на макушку и отметила на косяке место немного выше. — Смотрите, я насколько выше вас тогдашней.
Все сразу рассмеялись. Засмеялась и Августа Тимофеевна, хотя слёзы ещё не высохли на её щеках. И после этого смеха ей неожиданно стало легче.
Потом все устроились за столом пить чай. Маргарита достала крыжовенное варенье, поставила печенье и налила Августе Тимофеевне горячий чай в большую кружку, расписанную ромашками.
— Вы кушайте, не стесняйтесь, — уговаривала она. — Всё-таки с дороги…
А Августа Тимофеевна вспоминала и рассказывала.
Говорила о том, как зимой отец утеплял кухонные окна: заклеивал щели полосками газет, а между рамами раскладывал вату. На белую вату обязательно клал разноцветные стеклянные бусинки. Просто для красоты. Когда появлялось солнце, они сверкали в окнах всю долгую зиму.
Вспомнила мать, которая пекла на старой плите пироги с яйцом и луком. Рассказала про весенний разлив, когда вода доходила почти до огорода, а по улице приходилось передвигаться на лодках. Тогда ей совершенно не было страшно. Наоборот, всё казалось необыкновенно весёлым, потому что в такие дни можно было не ходить в школу.
Александр внимательно слушал и время от времени удивлённо покачивал головой.
— Вот ведь как, — сказал он и развёл руками. — Мы дом купили и вообще ни-че-го про него не знали… А у него, оказывается, целая жизнь за спиной.
Августа Тимофеевна осторожно поставила кружку на стол.
— Теперь это всё ваше. И дом, и то, что с ним связано. Пусть и память теперь остаётся с вами. А знаете, почему я столько лет сюда не ехала? Боялась. Всё представляла: приеду, а меня от ворот прогонят. Половину жизни этого боялась…
Маргарита положила ладонь поверх её руки.
— Да кому придёт в голову вас прогонять, — мягко сказала она. — Ведь это и ваш дом тоже. Может, он сам вас сюда и позвал.
Августа Тимофеевна посмотрела на Маргариту. У той глаза тоже подозрительно блестели от слёз.
И вдруг подумала, что зря столько лет была уверена, будто хорошие люди давно исчезли. Никуда они не исчезли. Вот сидят прямо перед ней, наливают ей чай на кухне её детства и с искренним интересом слушают всё, что она рассказывает.
Уходить Августа Тимофеевна собралась уже ближе к вечеру. Провожать её вышла вся семья.
Маргарита незаметно положила ей в сумку банку крыжовенного варенья и кусок пирога, аккуратно завёрнутый в газету.
— Это вам в дорогу. И обязательно мой телефон запишите. Давайте ещё адресами обменяемся…
— Давайте, — охотно согласилась Августа Тимофеевна.
Александр предложил дойти вместе с ней до автобуса, но она поблагодарила и отказалась.
Обратно Августа Тимофеевна пошла неспешно, по той самой дороге, которую помнила ещё с детских лет.
По пути прошла возле колокольни. В лучах заходящего солнца она казалась особенно белой и стояла среди воды, окружённая золотистой рябью.
Августа Тимофеевна остановилась, немного посмотрела на неё и глубоко вздохнула.
На этот раз вздох получился совсем другим — спокойным и лёгким.
Первое письмо пришло уже примерно через неделю.
Написала Ксюша. На листке она нарисовала старую грушу, рядом с ней бабушку и подписала: «Баба Августа, груша жива, передаёт вам привет. Целую, Ксюша».
Августа Тимофеевна ответила в тот же день. В конверт вместе с письмом она положила засушенный кленовый лист со своего двора.
Позже стала писать и Маргарита. Рассказывала о хозяйстве, огороде и обязательно сообщала новости про старую грушу. Спиливать дерево они всё-таки передумали, а после зимы Маргарита отдельно написала, что груша благополучно пережила холода.
Августа Тимофеевна отвечала на каждое письмо.
