На стареньком диванчике, накрытом ковровой дорожкой, где обычно растягивается наша кошка, сидели моя младшая сестра Элла и сын Денис. Оба молчали, сжав губы так плотно, будто боялись лишним словом выдать недовольство.
А между нами, на столе, застеленном липкой клеенкой, громоздились ящики.
В них ровными плотными рядами лежали помидоры сортов «Бычье сердце» и «Санька». Красные, крепкие, с чуть потрескавшейся кожицей возле плодоножек, пахнущие солнцем, землей и терпкой томатной ботвой.
Рядом стояли пластиковые строительные ведра, доверху набитые мясистым болгарским перцем, и картонные коробки со сливой «Венгерка» — сизой, матовой, будто припорошенной тонким белесым налетом.
Весь этот урожай сейчас собирались делить.
Эту дачу, обычный щитовой домик со скрипучими половицами, покрашенными красноватой краской, мы с мужем Мишей купили двадцать лет назад. После его смерти я три года не могла заставить себя сюда приезжать. Забор за это время зарос крапивой почти в человеческий рост, а шифер на сарае треснул и просел.
Но этой весной я вдруг достала из кладовки старые резиновые сапоги, купила упаковку хозяйственных перчаток и поехала.
Элла и невестка Алина тогда щебетали в один голос:
— Вот и правильно! Земля все болезни и тоску вытягивает. А мы каждые выходные будем приезжать! И грядки вскопаем, и сухие ветки вывезем, и со спиной поможем.
В марте я заставила все подоконники в городской квартире пластиковыми стаканчиками из-под сметаны. Разводила слабый раствор марганцовки, пикировала рассаду, прикручивала к оконной раме лампу с фиолетовым светом.
На майские праздники Денис загрузил в багажник своей новой кредитной машины картонные коробки с рассадой и довез меня до участка. Быстро, даже ветровку не сняв, выгрузил всё прямо на прошлогоднюю сухую траву, клюнул меня носом в лоб и хлопнул дверцей.
— Мамуль, ты пока сама разберись, ладно? У меня колодки скрипят, надо срочно в сервис. В субботу приеду с лопатой, помогу!
В субботу калитка так и не скрипнула.
Алина прислала фотографию с юга: они с Денисом держали бумажные стаканчики с кофе на фоне пальм. Написала, что подвернулась удачная поездка на три дня. У Эллы, как назло, обострилась мигрень. На звонки она не отвечала, только прислала стикер с градусником.
Я постояла над заросшим пыреем участком, поправила съехавшую на лоб косынку. Потом пошла в сарай, достала штыковую лопату с рассохшимся черенком и принялась копать.
Копала по два часа утром и вечером. Когда в ушах начинало гудеть, клала под язык таблетку и садилась на перевернутое эмалированное ведро. Потом растирала поясницу пахучей мазью и снова шла к грядкам, наваливаясь на черенок всем своим весом.
В конце мая я сфотографировала первые тонкие зеленые ниточки моркови, блестевшие от росы, и выложила снимок на свою страничку.
Телефон мигнул.
Сообщение от Эллы:
«Супер! Рая, только химией не брызгай, нам нужно всё абсолютно экологически чистое. И укропа посади еще рядка три, мне на зиму надо».
Ни «как спина?», ни «как давление?», ни «не тяжело ли тебе одной?»
Ничего.
Я сунула телефон в глубокий карман фартука, взяла две железные лейки и пошла к колодцу. Летнюю воду в садовом товариществе обещали дать только к июню.
К середине июля наша полоса превратилась в раскаленную сковороду. Жара стояла такая, что воздух над шиферными крышами дрожал, а большие листья кабачков к обеду свисали серыми тряпками.
Зато мокрица и лебеда перли сплошным ковром, а полосатый жук облепил картофельную ботву так густо, что зелени почти не было видно. Я вставала в половине пятого утра, натягивала старые мужнины галоши на босые ноги и шла в борозды, пока солнце еще не начинало выжигать глаза.
К полудню спина становилась деревянной. Я добиралась до веранды, ложилась на жесткий диван прямо в рабочей одежде и минут двадцать просто смотрела в дощатый потолок. Слушала, как под крышей гудят шмели, и только потом находила силы подняться и налить себе кружку воды из графина.
В одну из таких суббот у калитки громко посигналила машина.
Приехали Денис, Алина и их семилетний сын Димочка. Я засуетилась, вытащила во двор раскладной туристический стол, нарезала окрошку с вареной колбасой, достала из старого холодильника запотевшую бутылку кваса.
Алина, отмахиваясь от слепней сложенной газетой, долго разглядывала клубничные грядки.
— Раиса Андреевна, ну вы даете! Ни единой травинки! — сказала она, поправляя солнцезащитные очки в широкой оправе. — Слушайте, а почему ягода уже такая мелкая пошла? Мы хотели Димочке ведерко с собой набрать. Вы бы ему в мисочку собрали, а? А то мы сейчас на платное озеро поедем.
— Алина, клубника уже отходит, ее теперь под листьями ползком искать надо, — ответила я. — Может, переоденешься в мои старые штаны и поможешь? Я тазик дам, вдвоем быстро наберем.
Алина округлила глаза.
— Ой, Раиса Андреевна, ну что вы? Вы же знаете мою кожу. У меня сразу цыпки, грязь под ногти забьется, потом никакими кремами не спасусь.
Они посидели еще немного и уехали на свое озеро.
Я осталась у железного рукомойника с обмылком хозяйственного мыла в руке. Мыло выскользнуло, упало в сухую пыль. Я нагнулась, подняла его и долго споласкивала под тонкой струйкой воды, нагретой в бачке.
Потом достала из сарая пластиковый двухлитровый лоток из-под мороженого и пошла к грядкам.
Ползала на четвереньках, откидывала жесткие усы клубники, выбирала ягоды покрупнее — без белой гнили, без слизней, без гнили у хвостика.
Через два часа они вернулись. От Алины пахло дорогим кокосовым маслом для загара и речной водой. Она взяла лоток, даже крышку не подняла. Денис торопливо чмокнул меня в шею, пропахшую обезболивающей мазью, и бросил на ходу:
— Спасибо, мам! Ну всё, мы помчали, а то на дороге пробки начнутся.
Под яблоней на столе остались три тарелки с недоеденной теплой окрошкой, засохшие корки черного хлеба и липкие стаканы из-под кваса, над которыми уже кружили осы.
Я молча сгребла всё в алюминиевый таз.
В августе ночи стали прохладнее. По утрам на капустных листьях лежала тяжелая холодная роса. Я тащила по узкой меже толстый резиновый шланг, который постоянно цеплялся за колючие ветки крыжовника.
Соседка баба Тоня, сухая, жилистая женщина с глубокими морщинами возле глаз, как раз обрезала у себя малину.
— Райка, ты себя в зеркало давно видела? — крикнула она через ржавую сетку, с хрустом откусывая секатором сухую ветку. — Одни глаза на лице остались. Кожа как печеное яблоко, шея вся почернела. Ради кого ты тут с утра до ночи гробишься?
— Ну что вы, баб Тонь, — я резко потянула шланг на себя, обдирая ладони о шершавую резину. — Они же в городе, целыми днями работают. Устают.
— Работают они! — баба Тоня сплюнула себе под ноги. — А у тебя, пенсионерки, что, запасная жизнь в сарае спрятана? В прошлые выходные твоя Элка мимо моего забора пронеслась с очередным ухажером. Музыка из открытых окон орет, басы долбят. Хоть бы у твоей калитки притормозила, посмотрела, жива ты тут или уже нет. Нет, на карьер укатили. А ты в это время на карачках огурцы из лейки спасала.
Соседка покачала головой.
— Попомни мое слово, приедут урожай забирать — еще и спасибо не скажут.
Вечером я вошла в дом и щелкнула выключателем. Загорелась тусклая лампочка. Я посмотрела в старое зеркало над тумбочкой, у которого по краям облезла амальгама.
Оттуда на меня смотрела какая-то чужая женщина в выцветшей футболке.
Глубокие складки от носа к губам.
Сожженные до темноты плечи, с которых мелкими хлопьями сходила кожа.
Руки с землей, въевшейся в микротрещины так глубоко, что ее уже не брали ни пемза, ни кислота.
Я прошла в комнату и легла на скрипучую пружинную кровать.
Поясницу дергало ритмично, будто внутри сидел кто-то маленький и стучал молоточком. Я лежала в темноте, слушала, как под половицами скребутся мыши, и до утра так и не сомкнула глаз.
Просто смотрела в окно без занавесок, как медленно сереет небо над острыми верхушками сосен.
В последнюю субботу августа к калитке одна за другой, подняв столб пыли, подъехали две машины. Я как раз вытирала мокрой тряпкой крошки с клеенки на столе.
Из красной машины выпорхнула Элла со своим гражданским мужем Игорем. Из машины Дениса вышли он сам и Алина.
В открытых багажниках обеих машин я отчетливо увидела стопки пустых пластиковых контейнеров с крышками и чистые эмалированные ведра.
Они ввалились на веранду шумной толпой. В душном дачном воздухе сразу запахло выхлопными газами, сладким парфюмом Алины и ментоловыми сигаретами Игоря.
— Ого! Вот это масштабы! — Игорь потер пухлые руки, разглядывая штабеля овощей у стены. — Рая, ты герой. Тут на целую роту хватит!
— Раечка, привет! — Элла наклонилась, звякнула браслетами и чмокнула воздух где-то возле моего уха. — Мы тут по дороге посовещались. Надо сегодня всё собрать и по-честному поделить. А то перезреет, мошки налетят, пропадут твои труды. Нам с Игорем помидоров ящика четыре надо, аджику будем крутить. И сливы пару ведер обязательно.
— А нам перца побольше, — сказала Алина, уже стоя над моими картонными коробками и бесцеремонно перекладывая крупные блестящие перцы.
— Поделить, значит? — прищурилась я. — Честно?
— Ну а как же, — Алина брезгливо стряхнула с длинных ногтей налипшую сухую землю. — Слушайте, Раиса Андреевна, а почему помидоры такие пыльные? Прямо с песком. Вы бы хоть влажной тряпочкой их протерли, прежде чем в ящики складывать. У нас в багажнике светлая обивка, испачкаем всё, чистка сейчас дорого обходится.
В ушах у меня вдруг зашумело глухо и мерно.
Я опустила руку в глубокий карман брезентового фартука и нащупала холодную металлическую ручку секатора. Сжала так сильно, что пальцы побелели, а ладонь свело судорогой.
На веранде внезапно стало тихо.
Только жирная зеленая муха с глухим жужжанием билась о мутное стекло.
— Рая, ты чего? — Элла нахмурила выщипанные брови. — Чего молчишь?
— Протереть тряпочкой? — я сделала два шага от раковины к столу и уперлась ладонями в его край. — Значит так, семья. Делим честно. Прямо сейчас. Денис!
Сын оторвался от экрана телефона и поднял голову.
— А? Что, мам?
— Май помнишь? — спросила я. — Когда у тебя вдруг колодки в машине заскрипели, а я тут одна стояла с лопатой посреди заросшего участка?
Денис убрал телефон в задний карман джинсов и неловко переступил с ноги на ногу.
— Мам, ну вот опять начинается? Я же тогда не смог приехать. Дела срочные были, по работе. Земля ведь в итоге вскопана. Урожай вон какой вырос.
— Вскопана, — усмехнулась я. — Мной.
Я повернулась к невестке.
— Алина, а ты июль помнишь? Как стояла вот здесь, на этих половицах, с газетой в руках и боялась, что от клубничных усов у тебя на коже раздражение появится? А немытую клубнику из лотка твоему сыну в машине есть ничего не мешало? Там уже аллергия не страшна была?
Алина тут же покраснела.
— Это просто хамство, Раиса Андреевна! — возмущенно воскликнула она. — Я мать вашего единственного внука! А вы сейчас нам какой-то ягодой в лицо тычете?
— Элла, — я повернулась к сестре, будто не услышала Алину. — Ты в мае писала мне, чтобы я укроп посадила. И обязательно без химии.
— Ну…
— Так вот, чтобы этот твой укроп не сожрала черная тля, я заваривала луковую шелуху в старом железном ведре. Три дня настаивала ее в бочке на солнце. Потом ходила с веником и обрызгивала каждый куст, пока руки не покрылись водяными волдырями. Где ты была в эти дни? Ах да, на карьере. С музыкой и открытыми окнами.
Я перевела взгляд на спутника сестры.
— Игорь, а ты знаешь, сколько весит обычное оцинкованное ведро воды из колодца? Там двенадцать литров. Я таскала таких по двадцать штук каждый вечер. Пока вы сидели на своих диванах под кондиционерами.
Никто не ответил.
Денис напряженно тер подбородок и рассматривал щели между половицами, будто там вдруг нашлось что-то очень важное.
— Рая, — Элла нервно поправила тонкую золотую цепочку на шее. — Ты сейчас ведешь себя отвратительно. Ведра она считает! Родным людям! Да если бы мы знали, что ты нам каждый кривой помидор потом припомнишь, мы бы к твоему забору близко не подошли. Это обычные овощи, ничего особенного! На рынке купим, раз ты из-за них так убиваешься и готова родне в горло вцепиться!
— Покупайте, — сказала я.
Я подняла руку и указала на открытую дверь веранды, за которой виднелись калитка и пыльная дорога.
— Там вам их, может, еще и чистой тряпочкой протрут. А мой урожай останется здесь.
Они уходили быстро, почти бегом.
Гравий громко скрипел под колесами машин. Денис, прежде чем сесть за руль, дернул ручку двери и бросил через плечо:
— Мам, ты просто с ума сходишь из-за своих грядок.
Двери резко хлопнули.
Обе машины скрылись за поворотом, оставив после себя облако сизого выхлопного дыма и пыль, которая еще долго висела над дорогой.
С Эллой мы не разговариваем уже два месяца.
Она звонит нашей старенькой маме и подолгу рассказывает, как я на старости лет превратилась в жадную старуху, которая трясется над каждым помидором.
Денис набирает меня строго по воскресеньям.
Разговор длится ровно сорок секунд.
— Привет. Давление нормальное? Ну ладно, я сейчас на шиномонтаже, давай, пока.
На дачу они больше не приезжают.
Мама по секрету сказала, что Алина теперь покупает овощи только в гипермаркете и на каждом семейном застолье демонстративно подчеркивает:
— Мы подачек не берем.
По вечерам я набрасываю на плечи старую пуховую шаль, местами проеденную молью, выхожу на крыльцо и сажусь на деревянные ступеньки.
Слушаю, как ветер шумит в верхушках сосен.
Смотрю на черные грядки, перекопанные под зиму. На мокрые прутья смородины. На пустые межи, где еще недавно я ползала с лейками, ведрами и секатором.
Да, спину я теперь больше не гну.
Никто не присылает мне списки, что посадить, что закрутить, что заморозить и сколько ведер набрать.
Но цена оказалась высокой.
Мы стали чужими людьми — я, мой единственный сын и родная сестра.
И вот теперь думаю: стоило ли оно того?
