Шестьдесят пять лет исполнялось моему брату Геннадию. На юбилей в его квартире собралось около пятнадцати человек: дети, внуки, зятья, невестки. Я пришла не с пустыми руками — принесла капустный пирог с яйцом по маминому рецепту. Геннадий обожал его с детства, и я до сих пор помню, как в двенадцать лет мы спорили за последний кусок на кухне, не желая уступать друг другу.
Мой пирог поставили на самый край стола — рядом с покупным тортом и готовыми нарезками из супермаркета. Никто не поинтересовался, что я принесла. К финалу вечера он так и остался нетронутым: взрослые налегали на торт с кремом, дети тянулись к конфетам. Я аккуратно убрала пирог обратно в пакет. В вагоне метро по дороге домой думала о том, что этому рецепту уже шесть десятилетий. Мама готовила его к каждому празднику, потом научила меня, и теперь, выходит, кроме меня, его уже никто не знает. А он стоял забытый, почти лишний, рядом с магазинной едой.
Мне шестьдесят девять лет. По паспорту я Зинаида Петровна, для близких — просто Зина. Мужа нет уже шесть лет, живу одна. У меня трое взрослых детей — сын и две дочери, у каждого своя семья. Есть брат Геннадий и сестра Люба — все мы живем в столице. Казалось бы, расстояния небольшие, встречаться можно часто.
Но на деле видимся мы почти исключительно по праздникам. А праздники проходят по одному и тому же сценарию.
Собираемся за столом, звучат тосты, разговоры накладываются друг на друга. Молодые обсуждают работу, кредиты, детей. Геннадий с зятьями — машины и дачи. Люба с невестками — цены, лекарства, анализы. Я чаще всего молчу и слушаю. Иногда пробую вставить реплику, что-то вспомнить, рассказать. Меня не игнорируют специально — просто в общем гуле мой голос растворяется.
Как-то раз внучка Геннадия, Катюша — ей лет восемнадцать, — подсела ко мне и спросила:
— Зинаида Петровна, а кем вы работали?
Я обрадовалась — решила, что ей действительно интересно.
— Инженером-конструктором, — ответила я. — Тридцать два года в проектном институте. Мы проектировали мосты.
— О, здорово, — сказала Катюша и сразу потянулась к телефону: пришло сообщение.
На этом разговор оборвался.
А на юбилее у Любы случилось то, что стало для меня точкой. Она произносила тост, благодарила всех, говорила, что семья — главное богатство. Потом стала перечислять гостей: «Вот Сережа с Аней — спасибо, что приехали из Подмосковья, вот Катя с детьми — умницы, вот Геннадий — мой любимый брат…» Она назвала каждого. Кроме меня.
Я не думаю, что это было намеренно. Скорее всего, просто оговорка, случайность, поток слов. Но, видимо, я сидела настолько тихо и незаметно, что ее взгляд прошел мимо.
Возвращаясь домой, я думала: если меня можно не заметить за столом, куда я ехала два часа, где что-то готовила и старалась быть частью общего круга, — то зачем вообще приезжать?
Ответа не нашлось.
С того дня я начала отказываться от встреч — спокойно, без драм. То давление, то нога ноет, то прием у врача совпал с датой. В первый месяц мне звонили, переживали, желали здоровья. Потом звонки стали реже. Теперь всё ограничивается коротким: «Зин, придёшь?» — «Нет, не смогу» — «Ну ладно, выздоравливай». И на этом всё.
Никто ни разу не поинтересовался, что со мной происходит на самом деле. Почему человек, который сорок лет не пропускал ни одного семейного события, вдруг исчез.
Сорок лет — и мое отсутствие почти не заметили.
Зато я заметила другое. Освободившиеся субботние вечера подарили мне время. Я стала чаще ходить в Малый театр — там работает моя подруга билетёром, помогает с хорошими местами. Раз в две недели встречаюсь с бывшими коллегами по институту — нас осталось всего четверо из старого отдела, но мы по-прежнему держимся вместе. Обсуждаем проекты прошлых лет, новости, погоду, спорим. Меня там слышат. Иногда перебивают — но это живой диалог, а не фоновый шум, сквозь который нужно пробиваться.
В прошлом месяце дочь Наташа приехала ко мне без повода — просто в будний день. Привезла пирожные, мы сидели часа три. Она рассказывала о работе, я — о проектном институте, о мостах, о командировке в Сибирь в восемьдесят девятом. Наташа слушала внимательно, задавала вопросы. Это был настоящий разговор.
Я не говорила ей прямо, что перестала бывать на семейных праздниках. Она не спрашивала — возможно, не заметила, а может, понимает и не хочет тревожить.
Недавно позвонил Геннадий — у Любы скоро юбилей, семьдесят лет, собираются все.
— Зин, ты придешь?
— Вряд ли, Гена.
— Почему? Всё ещё болеешь?
Я на секунду задумалась, стоит ли объяснять. Потом решила — скажу коротко.
— Я не болею. Просто мне там неинтересно. На последнем дне рождения Люба перечислила всех в тосте и не упомянула меня. Я не обижаюсь — понимаю, что это случайно. Но, видимо, так и есть.
Геннадий помолчал.
— Зин, ну ты же понимаешь, что она не нарочно…
— Конечно, понимаю. Поэтому и не обижаюсь. Просто делаю выводы.
Он вздохнул и сказал:
— Ладно. Передам, что ты не придёшь.
Я положила трубку, посмотрела на часы — через полтора часа нужно выходить в театр. Пошла собираться.
Теперь я пеку мамин пирог для Наташи — она специально подгадывает визит, когда знает, что я собираюсь его готовить. Ест и смеётся: «Мам, почему у тебя всегда получается лучше, чем у меня?» Я объясняю детали, она записывает рецепт в телефон.
Значит, он не исчезнет.
Мое решение отказаться от шумных застолий продиктовано не обидой и не одиночеством. Это результат долгого наблюдения: человек приходит, старается быть частью семьи, но связи не возникает. Нетронутый пирог, забытое имя в тосте, разговор, прерванный уведомлением на экране, — по отдельности это мелочи. Но вместе они складываются в простой вопрос: нужно ли кому-то, кроме меня самой, мое присутствие?
Незаметность пожилых людей в больших семьях редко бывает злонамеренной. Просто у молодых свой ритм, свои заботы, их голоса звучат громче. Тот, кто говорит тише, постепенно выпадает из общего темпа — не потому, что его не любят, а потому что никто не замедляется, чтобы его услышать.
Я выбрала не требовать внимания там, где его нет, а искать пространство, где оно естественно возникает. Коллеги, театр, дочь Наташа — рядом с ними я ощущаю, что меня слушают. Один спокойный разговор о командировке 1989 года стоит десятка шумных тостов.
А разговор с братом стал для меня важной чертой. Я сказала правду — без упреков и драматизации, просто потому что он спросил. Это и есть зрелость: не молчать ради удобства других, но и не превращать объяснение в обвинение.
