Мне сорок восемь лет, моей жене — сорок четыре. Мы вместе уже пятнадцать лет, из них тринадцать официально женаты. Пять лет назад она мне изменила. Не пряталась, не выкручивалась — сама призналась спустя неделю после случившегося. Сказала, что был корпоратив, много выпили, всё произошло с коллегой, а утром пришло осознание, что она совершила огромную ошибку. Я до сих пор помню её лицо в тот момент: опухшие от слёз глаза, растерянность, страх и искреннюю вину.
Я тогда не ушёл. До сих пор не могу точно объяснить, почему. Возможно, любил. Возможно, боялся остаться один. А может, просто не хотел перечёркивать всю нашу жизнь из-за одной ночи. Мы остались вместе. Она просила прощения, клялась, что больше никогда такого не будет. Я старался простить. Убеждал себя, что прошлое уже не изменить, что надо идти дальше и не жить вчерашним днём.
Но что-то внутри меня всё равно надломилось. Доверие исчезло и так и не вернулось. Я начал проверять её телефон, ловить себя на том, что обращаю внимание, с кем она переписывается и во сколько возвращается домой. Спрашивал, где была и с кем виделась. Она терпела. Говорила, что понимает и что сама виновата. Со временем я вроде бы успокоился. Жизнь снова стала привычной: разговоры, планы, обыденность.
А потом она забеременела.
Рождение Маши мы не планировали. Жена сказала, что всё вышло случайно, хотя мы предохранялись. Я обрадовался, и она тоже. Мы давно хотели ребёнка, но всё время откладывали. И вот это случилось. Беременность прошла спокойно, роды тоже. Я был рядом, держал жену за руку, первым взял дочку, когда её принесли.
Но уже тогда, прямо в роддоме, в голове мелькнула мысль: а точно ли она моя? Я гнал её прочь, убеждал себя, что это бред, что измена была пять лет назад, что за это время не было ни одного повода для подозрений. Но мысль не исчезала. Она затаилась где-то глубоко и время от времени всплывала.
Маша росла. Я любил её, заботился, вставал по ночам, когда она плакала, носил на руках, пел ей колыбельные. Но каждый раз, глядя на неё, я невольно искал в её лице свои черты: нос, глаза, линию подбородка. И не находил. Она была светловолосой, я — тёмный. У неё серые глаза, у меня карие. Жена говорила, что дочка похожа на её мать, мою тёщу. Возможно, так и есть. Но сомнение не отпускало.
Два года я жил с этим. Два года смотрел на ребёнка и не был уверен, что он мой. Я молчал, не говорил об этом жене, боялся её ранить, боялся показаться ненормальным. Но внутри это чувство разъедало меня, как ржавчина, день за днём.
Когда я сказал жене, что хочу сделать тест ДНК
Три недели назад я не выдержал. Мы сидели на кухне, Маша спала, и я вдруг сказал вслух то, что долго носил в себе:
— Я хочу сделать тест ДНК.
Жена оторвалась от телефона и посмотрела на меня так, будто не поняла, что услышала.
— Зачем? — спросила она.
— Чтобы убедиться, что Маша моя.
Она резко побледнела, положила телефон на стол и очень медленно произнесла:
— Ты сейчас серьёзно? Маше два года. Ты два года её растишь, любишь, заботишься о ней — и тебе вдруг нужны доказательства?
— Мне нужна уверенность, — сказал я почти шёпотом. — Я не могу больше жить с сомнениями. Это меня выматывает.
Она долго молчала, а потом тихо спросила:
— Это из-за того, что было пять лет назад? Ты до сих пор не простил?
— Я действительно простил измену, — сказал я тогда откровенно. — Но доверие не вернулось. Понимаешь? Я хочу верить, что Маша моя дочь, но не могу просто заставить себя поверить. Мне нужно знать точно, без сомнений.
Она поднялась из-за стола, подошла к окну, долго смотрела в тёмный двор, а потом повернулась ко мне:
— Делай свой тест. Только имей в виду: если ты это сделаешь, между нами окончательно что-то треснет. Потому что этим ты показываешь, что не веришь мне. Вообще. И я не уверена, что смогу после этого быть с тобой.
Я всё равно решился. Тайком взял образцы слюны — свои и Машины, отправил их в лабораторию и стал ждать. Две недели тянулись бесконечно. Жена ничего не подозревала, я делал вид, что всё как обычно, хотя внутри всё было стянуто узлом.
Когда пришёл результат, легче не стало. Я прочитал его в машине, потом ещё раз дома, а потом молча протянул лист жене. Она взяла бумагу, пробежала глазами строки и посмотрела на меня:
— Ну что, теперь ты доволен? Теперь ты веришь, что я не лгала тебе все эти годы?
Я кивнул. Хотел обнять её, извиниться, сказать, что был неправ. Но она отстранилась:
— Знаешь, что самое больное? Даже не твои сомнения. А то, что ты два года жил рядом с дочерью и не был уверен, что она твоя. Два года ты укладывал её спать, играл, держал на руках — и при этом думал, что, возможно, она чужая. Как ты вообще смог так жить?
Мне нечего было возразить. Она говорила правду. Я действительно сомневался каждый день, и это было несправедливо — и по отношению к Маше, которая ни в чём не виновата, и по отношению к жене, которая все эти годы вела себя безупречно.
— Я не мог по-другому, — тихо сказал я. — Доверие не возвращается по щелчку. Одного раза хватило, чтобы я навсегда потерял спокойствие.
— Значит, ты меня так и не простил, — спокойно подвела итог она. — Ты говорил, что простил, но это была неправда. Ты просто остался рядом. Прощения не было. И когда у нас родилась дочь, ты даже её не смог принять без условий. Тебе понадобилась справка из лаборатории.
Она ушла в спальню. Я остался на кухне с листом бумаги, на котором чёрным по белому было написано, что я отец. Но вместо облегчения пришло осознание: этим тестом я только всё разрушил.
Через неделю она сказала, что хочет уехать с ребёнком. Мы почти не разговаривали — холод, отчуждённость, короткие ответы. Утром она произнесла:
— Я, наверное, поеду к маме. На месяц, а может, и дольше. Мне нужно понять, могу ли я жить с человеком, который не доверяет мне даже после пяти лет безупречной жизни.
Я попытался остановить её:
— Но тест всё подтвердил. Я теперь знаю наверняка. Теперь всё будет иначе.
Она посмотрела на меня с жалостью:
— Ничего не изменится. Проблема не в Маше. Проблема в том, что ты мне не веришь. И никакой тест этого не исправит. Ты просто найдёшь новый повод для сомнений. Потому что ты не простил меня тогда. Ты лишь сделал вид.
Возможно, она права. Возможно, я действительно не простил, а просто закрыл глаза и жил с обидой внутри, пока рождение Маши не вытащило всё наружу.
Сейчас я один в пустой квартире. Жена с дочерью у тёщи. Я не знаю, вернутся ли они и можно ли вообще что-то исправить. Я получил доказательство, что Маша моя. Но, похоже, потерял семью.
Как вы считаете, был ли мужчина прав, настаивая на тесте ДНК, или это унижение для женщины, которая годами доказывала свою верность?
Если партнёр однажды изменил, имеет ли второй право сомневаться всю жизнь, или нужно либо простить до конца, либо уходить сразу?
Права ли женщина, что обиделась и решила уехать, или она слишком остро реагирует, ведь тест подтвердил отцовство?
И должны ли мужчины вообще делать тест ДНК «по умолчанию», или это уже симптом нездорового общества?
