Телефон лежал на прикроватной тумбочке со стороны Виктора. Первый же вибрирующий сигнал рассёк хрупкую предутреннюю тишину. Он вздрогнул, что-то невнятно промычал и на ощупь потянулся к аппарату. Настя, его жена, крепко зажмурилась, пытаясь ухватиться за последние крохи сна, но попытка была обречена. За стеной, в детской, уже послышалось шуршание, а спустя секунду раздался тонкий, возмущённый всхлип их двухлетнего сына Лёшки.
— Витя, здравствуй, солнышко! — бодро и звонко защебетал голос из трубки. — Подъём! Кто рано встаёт — тому бог подаёт!
— Мама… доброе утро, — пробормотал Виктор, с трудом разлепляя слипшиеся веки.
— Какое доброе — рабочее! Я уже сбегала в круглосуточный за хлебом и молоком. Вы мне скажи, какие у вас планы на день, надо же всё скоординировать. Может, вы ко мне заедете? Или я к вам? Я тут пирог с капустой затеяла, надо отдать.
И понеслось. Обсуждение планов, подробные новости о соседях, рассуждения о ценах в магазине, прогнозы погоды и личные наблюдения о климате. Виктор сидел на краю кровати, уронив голову, и механически отвечал односложно: «Ага», «Понял», «Хорошо». Настя лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как по капле уходит драгоценное спокойствие воскресного утра — того самого, ради которого она пахала всю неделю. А из детской уже доносился настойчивый плач: Лёшу разбудили окончательно, и обратно в сон он не вернётся.
Настя пыталась говорить с мужем.
— Витя, ну нельзя ли как-нибудь… объяснить ей. Пусть звонит в девять. Хотя бы по выходным. Ну в восемь тридцать! Мы же тоже люди, мы хотим поспать.
Виктор морщился, ему было неловко.
— Да она не со зла. Просто привыкла рано вставать. И хочет мой голос услышать первым. Для неё это важно. Это же… трогательно.
— Трогательно — это цветы дарить. А звонить в семь утра в воскресенье — это тирания. Она каждый раз ребёнка будит!
Виктор всё-таки попробовал поговорить с матерью. Как-то в субботу, после пятого гудка, он взял трубку и осторожно сказал:
— Мам, может, в выходные будешь чуть позже звонить? Мы тут с Настей и Лёшей ещё спим в это время…
В трубке повисла такая гробовая тишина, что стало слышно, как сверху шаркает сосед.
— Что? Я тебе мешаю? — голос Нины Фёдоровны дрогнул, наполнился интонациями глубокой, почти театральной обиды. — Я всего лишь хочу услышать тебя, пока день не начался, пока мысли свежие! Ты что, отталкиваешь меня? Я, может, вообще перестану звонить, если я такая обуза…
Десять минут ушло на извинения, уговоры и объяснения, что он вовсе не это имел в виду и всегда рад её звонкам. Но звонки никуда не делись. Всё так же — ровно в семь.
Настя предложила радикальный вариант.
— Давай на выходных просто ставить телефон на беззвучный. И всё.
Виктор посмотрел на неё так, словно она предложила предательство.
— Ты что? А если ей плохо станет, а мы не услышим? Давление, сердце? Она же с ума сойдёт от волнения, если я не отвечу. А я потом всю жизнь себя винить буду.
Круг замкнулся. Настя замолчала, ясно понимая, что логика здесь бессильна. Тут правили чувства: чувство вины Виктора перед одинокой матерью и её чувство собственности на сына, выраженное в праве первой заявлять о себе.
Переломный момент случился в одну из суббот. Лёша с вечера затемпературил. Ртутный столбик добрался почти до сорока. Ночь прошла в бесконечных метаниях: обтирания, сиропы, свечи. Температура спадала ненадолго и снова ползла вверх. Лишь под утро, после очередной дозы жаропонижающего, она наконец отступила. Измотанные, Настя и Виктор рухнули в постель рядом с уснувшим ребёнком около пяти утра.
Ровно в семь ноль-ноль телефон на тумбочке взорвался пронзительной мелодией из старого советского фильма — той самой, что Нина Фёдоровна поставила себе на вызов. Виктор вскочил, как ужаленный. Настя простонала, зарывшись лицом в подушку. Но было поздно. Из детской донёсся слабый, хриплый плач, который стремительно перешёл в истошный рёв. Больного, невыспавшегося Лёшку разбудили. Окончательно.
Виктор, с выражением человека, идущего на казнь, взял трубку.
— Да, мама… нет, всё нормально… Лёша просто… да, немного приболел… Нет-нет, не надо приезжать! Всё под контролем… Спасибо… Да… потом созвонимся.
Он положил телефон и закрыл глаза. Комнату разрывал крик. Настя уже стояла, качая на руках раскрасневшегося, надрывно плачущего сына. Лицо её было бледным, под глазами залегли синие тени.
— Витя. Это всё. Я больше так не могу. Реши эту проблему. Сейчас. Скажи ей, что если она ещё хоть раз позвонит в выходной в это время — мы поменяем номер и не дадим ей новый.
Виктор открыл глаза. В них не было ни сочувствия к жене, ни тревоги за больного сына — лишь усталое, глухое раздражение от вечной, нерешаемой проблемы.
— Да хватит уже! — сорвался он сквозь зубы. — Она всё равно не послушает! Ты же её знаешь! Что я могу сделать? Она вот такая!
Это было признание полного бессилия. Капитуляция.
Настя поняла: дальше действовать придётся самой. Если просьбы и здравый смысл не работают, значит, нужно говорить на языке, который будет понятен свекрови. В памяти всплыли слова покойного отца: «Если не можешь изменить — возглавь».
В среду вечером, ровно в двадцать три ноль-ноль, Настя набрала номер матери мужа.
— Здравствуйте, Нина Фёдоровна, это Настя. Просто решила узнать, как вы себя чувствуете? Как у вас дела?
В трубке на мгновение воцарилось растерянное молчание.
— Настя? Да… всё в порядке. Я тут как раз свой любимый сериал смотрю. Может, ты перезвонишь завтра? Уже почти ночь.
— Ой, простите, я и не заметила, как время пролетело! — вполне искренне всплеснула Настя. — Просто день сегодня такой суматошный, голова кругом. У нас на работе сейчас эта история с отчётами… — и она тут же углубилась в путаный, обстоятельный рассказ о конфликте с бухгалтерией, пересказывая диалоги, ссылаясь на несуществующие распоряжения и на каждом шагу спрашивая совета.
Беседа растянулась почти на сорок минут и явно не собиралась заканчиваться. Нина Фёдоровна пыталась сменить тему, вставить реплику, но Настя мягко, почти ласково возвращала разговор к деталям. Завершила она на приподнятой ноте: «Спасибо вам огромное, что выслушали! Как же хорошо, когда есть с кем посоветоваться! Спокойной ночи!»
В четверг, ровно в двадцать три ноль-ноль, телефон снова зазвонил.
— Нина Фёдоровна, добрый вечер! Это опять я. Вспомнила, вы в прошлый раз Вите рассказывали про соседку с ремонтом… У нас тут нечто похожее… И ещё хотела спросить: вы когда-нибудь пользовались вот этим средством от молочницы? Я рекламу видела, но сомневаюсь…
В пятницу терпение Нины Фёдоровны лопнуло. Её сериал в третий раз был прерван на самом напряжённом моменте подробнейшим разбором Настиного конфликта с кондуктором в автобусе.
— Настя, — перебила она, и в голосе впервые прозвучало не смущение, а откровенное раздражение. — Почему ты звонишь так поздно? Уже ночь, люди отдыхают, ко сну готовятся.
— Ой, а разве бывает неудобное время, чтобы поинтересоваться здоровьем и делами близкого человека? — с милым, слегка удивлённым тоном ответила Настя. — Я просто так соскучилась по нашим душевным разговорам. И мне так приятно, чтобы именно вы были первым человеком, с кем я делюсь новостями перед сном. Я ведь всего лишь беру с вас пример, Нина Фёдоровна. Вы меня вдохновили.
Тишина в трубке сказала больше любых слов. В ней чувствовалось медленное, тяжёлое осмысление происходящего. Осознание того, что правила игры, придуманные самой свекровью, внезапно обернулись против неё.
— Я… я поняла. Но зачем же так, можно было просто сказать, — с обидой подытожила Нина Фёдоровна. — Спокойной ночи.
В следующую субботу, в шесть пятьдесят девять, Настя лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к тишине. Семь ноль пять. Всё ещё тишина.
С тех пор телефон больше не звонил так рано. Нина Фёдоровна стала напоминать о себе после десяти и теперь обязательно уточняла, не спят ли они, прежде чем начать разговор. Виктор так и не понял, каким образом произошло это почти волшебное превращение. Он лишь с облегчением вздыхал, когда по субботам его будило не звонкое материнское «Витя, подъём!», а мягкие солнечные лучи.
А Настя, просыпаясь в тишине, думала о простой истине: некоторых людей можно понять только через поступки. Иногда, чтобы сохранить мир в собственном доме, приходится спокойно, но твёрдо показать другому, каково это — когда чужие привычки становятся твоей проблемой.
