– Вы всегда всё сажали, а теперь вдруг перестали! Мы же на вас рассчитывали! Бюджет распланирован, а вы подкладываете свинью!
Голос невестки Леры в трубке прозвучал так остро, что мне пришлось отодвинуть смартфон от уха. Даже сквозь треск помех было слышно, как она глубоко вдыхает, готовясь к следующему эмоциональному выпадению.
– Лера, подожди, не кричи, – попытался вставить слово мой сын Артем, но его тихий баритон сразу потонул в её громком сопрано.
– Нет, Тёма, я не буду ждать! – завизжала она. – Это неуважение! Мы же договаривались: картошка и морковь от родителей, а теперь мне что – всё это покупать в «Пятерочке» по бешеным ценам? Галина Сергеевна, вы меня слышите? Это подстава!
Я стояла на кухне, сжимая полотенце в руке, и ощущала, как брови сами ползут вверх. Рядом за столом сидел муж Виктор, и по его широко открытым глазам было видно, что он тоже прекрасно слышит этот вопль.
– Слышу, Лерочка, слышу, – спокойно произнесла я, глядя на остывающий чай. – Только вот не припомню, чтобы я подписывала контракт на поставку продуктов для вашей семьи.
– При чём тут контракт? – вскрикнула трубка. – Это семейные традиции! Это помощь молодым! Вы же будущая бабушка, или кто?
– Вот когда стану бабушкой, тогда и поговорим, – отрезала я и нажала красную кнопку сброса.
В кухне повисла тишина. Виктор громко отхлебнул чай и покачал головой:
– Ну, Галя, ты даёшь. «Крепостные подняли бунт», – усмехнулся он. – Готовься, сейчас перезвонят.
– А пусть звонят, – фыркнула я, швырнув полотенце на столешницу. – Пять лет я терпела, Витя. Пять лет возила эти кабачки, как проклятая, чтобы слышать «фи» и видеть недовольные морды. Хватит.
Конфликт начался не вчера. Пять лет назад, когда Артем привёл Леру, мы приняли её как родную. Она казалась тихой, скромной, городской. Мы радовались: сыну повезло, будет кто очаг хранить. Но Лера строила этот «очаг» по-своему, возводя непроницаемую стену между нами и Артемом.
Сразу после свадьбы в нашем лексиконе появилось словосочетание «личные границы». Лера использовала его повсюду.
– Галина Сергеевна, не звоните Артему после семи вечера, – заявила она через месяц после свадьбы.
– Почему? Что случилось? – удивилась я тогда.
– Нет. Просто это наше личное время. Мы строим семью, нам нужно пространство. Звонки родителей выбивают из ресурса.
Я промолчала, проглотив обиду. Подумала: молодые, притираются, пусть будет. Но дальше было только хуже. Выходные стали запретной зоной – только «качественное времяпрепровождение» вдвоём или с её друзьями. Праздники – тоже под запретом, «традиционные застолья – пережиток советских времён».
Артем пытался лавировать между двух огней:
– Мам, она просто современная, – оправдывался он, забегая к нам раз в месяц на полчаса, всё время поглядывая на часы. – Ей сложно, она интроверт.
– Интроверт, который кричит на кассиров? – не выдержал Виктор.
– Пап, не начинай. Я её люблю.
– Люби, сынок, люби. Мы не против, – вздохнул он. – Но нас-то зачем вычеркнули из жизни? Мы не враги.
Фактически мы стали невидимым обслуживающим персоналом. Единственное, что нас связывало с ними, была дача – точнее, плоды этой дачи.
Лера ненавидела землю.
– Копаться в грязи? Фу, это для тех, кто головой не умеет работать, – как-то сказала она за ужином, ковыряя вилкой мой салат.
Парадокс: ненавидя процесс, она обожала результат. Домашние огурцы, помидоры, клубника – всё исчезало с завидным аппетитом. Мы с Виктором, как два дурака, старались.
Я помню день прошлого года, который стал последней каплей. Август, жара, пробки. Мы загрузили «Ниву» до отказа: ящики с помидорами, мешки с перцем, ведра с яблоками. Машина почти касалась асфальта.
– Галь, пусть сами приедут, – проворчал Виктор, укладывая последний кабачок. – Спина ноет, сил нет.
– Когда им ехать? – уговаривала я. – Жалко урожай, пропадёт.
Два часа пробок, старый кондиционер еле справлялся. Когда мы подъехали к новостройке, я чувствовала себя выжатой лимонной долькой.
Дверь открыла Лера в шелковом халатике, с маской на лице.
– Ой, опять… – выдохнула она.
– Привет, Лерочка. Вот витамины, – попыталась я улыбнуться, таща ящик в прихожую.
– Куда столько? – трубка визжала. – Земля воняет! Я только клининг вызывала!
– С грядки, натуральное, – растерялся Виктор.
– На коврик! Не на плитку! – вскрикнула Лера. – Зачем столько кабачков? Мы не едим!
– Не хочешь – раздай подругам, – буркнул Виктор.
– Мои подруги в ресторанах едят, – фыркнула Лера. – Ладно, оставляйте. Но мешки грязные сразу уберите в контейнеры, места нет.
Мы пересыпали молча. Ком в горле от обиды поднимался. Всё лето мы гнули спины под солнцем ради их «грязи».
– Спасибо хоть скажешь? – тихо спросил Виктор.
– А? Да, спасибо, – бросила Лера, уткнувшись в телефон. – Дверь прикройте, сквозняк.
В машине ехали молча. Виктор курил, хотя бросил три года назад.
– Всё, Галя, – сказал он, выехав на трассу. – Хватит. Больше не поеду с поклоном. Хотят – пусть сами выращивают или в ресторане заказывают.
– Да, Витя, – согласилась я. – В следующем году только для себя.
Весна была ранняя и солнечная. Обычно в апреле рассада уже колосилась: сотни корней помидоров, перцы, баклажаны, капуста. В этот раз подоконники были почти пусты, кроме фиалок.
– Семена покупать будем? – спросил Виктор.
– Да, – кивнула я. – Огурцы, десяток кустов помидоров, зелень.
– А картошку?
– Две грядки, нам хватит на молодую, а на зиму мешок купим. Спина дороже.
Лето прошло волшебно. Впервые за тридцать лет мы отдыхали на даче: не вставали в шесть, не поливали три сотки, не выдергивали сорняки по восемь часов. Утром кофе на веранде, днём Виктор ремонт, я в гамаке с книгой, вечером шашлык.
– Жизнь есть, – сказал Виктор, прибивая вагонку. – Забыл, как просто жить на даче, а не выживать.
– И тишина какая… – улыбнулась я. – Никто отчётов не требует, никто нос не морщит.
Молодых мы не забыли, но навязываться не стали.
Артем позвонил три раза за лето. Лера не звонила вовсе – «развивалась», «искала себя». Нам урожая хватило: огурцы закрутили, помидоры ели с куста, картошку выкопали за два часа.
Сентябрь. Обычно мы везли «дань» в город. В этом году – налегке, загорелые, с парой ведер яблок и букетом астр.
И вот раздался звонок.
Телефон снова зазвонил через пять минут после того, как я бросила трубку. На экране – «Сынок».
– Да, Артем, – ответила я спокойно. Виктор напрягся.
– Мам, почему трубку бросила? – голос растерянный. – Лера плачет теперь.
– Плачет? – удивилась я. – От голода?
– Мам, не язви. Мы не ожидали. Ты всегда возила, а тут говоришь – ничего нет. Как так?
– Смотри, сынок, вот так и делается. Мы высадили ровно столько, сколько сами с папой сможем съесть.
– Но почему именно так? – его голос был полон искреннего недоумения. – У вас же там гектары земли! Так трудно было выделить пару грядок для нас?
– Сложно, Артем, – мой тон стал жёстче. – Поверь, сложно. Нам с отцом уже далеко не по тридцать лет. У него спина, у меня давление. Но дело не только в этом.
– А в чём же?
– А в том, что любой труд должен быть хотя бы оценён, если уж не оплачен. Когда же в ответ на твою заботу получают лишь кислое лицо и слова о том, что твои дары «воняют землёй», желание помогать исчезает напрочь.
– Мам, ну Лера просто… она такая, ты же знаешь. Она не со зла. Ей просто комфорт важен.
– Вот пусть и обеспечивает себе комфорт, – перебила я его. – В магазине овощи чистые, помытые, без запаха земли, и курьеры доставляют их прямо к двери. Красота! И никто твои личные границы не трогает.
В трубке повисло молчание. На заднем плане бубнила Лера, но разобрать слова было невозможно.
– То есть вы нам ничего не дадите? Вообще? – сухо поинтересовался сын.
– Артем, у нас есть ведро яблок. Если хотите – приезжайте, забирайте. Чаю попьём. Но я не поеду к вам с урожаевым караваном, не стану слушать претензии и смотреть на кислое лицо вашей жены. И отец тоже не поедет.
– Понятно, – буркнул он. – Ладно. Яблок нам не надо. Мы сами разберёмся.
– Разберётесь, сынок. Вы взрослые люди. Семья.
Он отключился, даже не попрощавшись.
Я положила телефон на стол и посмотрела на Виктора. Он сидел, опершись локтями в колени, глядя в окно, где начинал моросить осенний дождь.
– Обиделся, – констатировал он.
– Обиделся, – согласилась я. – Ничего. Поплачет, пообижается и перестанет. А если нет – значит, так тому и быть.
– Жалко его, – вздохнул Виктор. – Парень мечется. Подкаблучником стал.
– Жалко, – кивнула я, чувствуя, как защипало в глазах. – Но, Витя, если мы продолжим тащить их на своих плечах, он никогда не станет мужиком. Пусть учатся жить сами, планировать бюджет, покупать картошку. Глядишь, и поймут, почём фунт лиха.
– Думаешь, поймут?
– Жизнь научит.
Вечером, когда мы готовились ко сну, телефон снова зазвонил. Пришло сообщение от Артема. Я открыла мессенджер, ожидая очередной поток упрёков или сухих замечаний.
Но там было написано:
«Мам, пап. Извините. Я всё понимаю. Наверное, мы действительно… зажрались. Не злитесь. Люблю вас.»
Я показала экран Виктору. Он прочитал, хмыкнул и впервые за вечер улыбнулся – тепло и светло, как тогда, когда Артемка был малышом.
– Ну вот, – сказал он, выключая свет. – А ты боялась. Лед тронулся, Галя.
– Лед тронулся, – повторила я про себя, укладываясь под тёплое одеяло.
За окном шумел дождь, смывая пыль и старые обиды. Я понимала, что отношения с невесткой вряд ли станут мягче, а её «границы» никуда не исчезнут. Но сегодня мы с мужем провели свои границы. Границу уважения к себе. И за этой линией дышалось удивительно легко.
В следующем году, пожалуй, посажу ещё и цветы. Розы. Лера, кажется, их не любит – жалуется на шипы и тлю. А я люблю. И теперь на моей даче будет расти только то, что люблю я.
