Сороковой день после похорон пришёлся на самые лютые морозы. В деревне термометр опустился до минус тридцати четырёх и словно застрял там. Воздух стал вязким, мутно-белым, как подмороженное стекло, а провода на столбах тихо выли, натянутые до предела.
Я остался в родительском доме один. Нужно было разобрать мамины вещи, отдать кое-что соседкам, проверить бумаги и просто прожить этот день, не сбежав от собственных мыслей.
На комоде, рядом с иконой, лежал мамин старенький кнопочный телефон. Аккумулятор я вынул ещё неделю назад — инженерская привычка, чтобы контакты не портились. Аппарат был мёртв окончательно. Пластик, микросхемы — не больше.
Звонок раздался в 02:15 ночи.
Не с того телефона — зазвонил мой смартфон, оставленный на кухонном столе.
Резкая, неуместно бодрая мелодия прорезала тишину промёрзшего дома. Я дёрнулся так, что чай выплеснулся на клеёнку.
На экране высветилось имя: «МАМА».
Первая мысль была злой и рациональной. Сбой у оператора. Номер отдали кому-то другому, а у меня в контактах он остался подписан по-старому. Или мошенники научились подменять определитель.
Я машинально посмотрел на комод. Телефон лежал разобранный: корпус отдельно, батарея отдельно.
Я нажал «Ответить», уже готовясь выругаться.
— Алло?
В ответ — тишина. Но не та, цифровая, мёртвая. Живая. В трубке слышалось далёкое, неровное дыхание и странный фон — словно ветер гулял в пустом помещении.
— …Андрюша?
У меня будто ноги вросли в пол.
Голос был тихий, чуть сонный. Обычный. Именно так она звонила по воскресеньям ранним утром.
— Андрюша, зачем ты форточку открыл? — с лёгким упрёком сказала она. — Дует же.
— Мам?.. — я сел не на стул, а прямо на пол.
— По ногам тянет, — продолжала она, будто не замечая моего ужаса. — Одеяло сползло… сил нет поправить. Холодно мне, сынок. Укрой ноги. Тем пледом, клетчатым.
Связь оборвалась. Короткие гудки.
Я остался сидеть на полу в тёмной кухне. Сердце билось где-то в горле, как пойманная птица.
Я тут же перезвонил.
Механический голос сообщил: «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети».
Я включил свет во всём доме.
Сознание судорожно искало объяснение. Галлюцинация? Нервный срыв? Современный дипфейк?
Но слова про клетчатый плед… Я подарил его ей год назад. Она его обожала. Мы не положили его в гроб — плед остался дома, на диване.
Я посмотрел на диван. Плед лежал там, аккуратно сложенный.
«Сквозняк… по ногам…»
Я понял, что не усну. Я просто сойду с ума до утра, представляя её там, в мерзлой земле, среди холода.
Пусть я псих. Пусть идиот. Но я должен проверить.
Я схватил плед, сунул в карман мощный охотничий фонарь, накинул куртку и выбежал в мороз.
Старый отцовский УАЗ завёлся с трудом, фыркая и содрогаясь.
Кладбище было в двух километрах, на открытом холме, где ветра гуляли без пощады. До поворота я ещё доехал, дальше машину пришлось оставить — снег был по пояс.
Я пробирался через сугробы, прижимая плед под курткой. Мороз жёг лёгкие. Луна светила равнодушно и ярко.
Вот ограда. Свежие венки уже занесло снегом, они торчали цветными буграми.
Я подошёл к могиле.
Никто её не тревожил. Наст был твёрдый, как бетон. Ни следов, ни нор.
Но сам холм выглядел иначе.
Земля осела.
В центре образовалась воронка.
Я понимал это головой: под тяжестью промёрзшего грунта гроб мог не выдержать. Доски треснули, крышка проломилась, и земля ушла вниз. Образовался провал.
Я посветил фонарём.
Щель была узкой, но уходила глубоко вглубь глины.
И оттуда действительно тянуло.
Из-за разницы температур снизу выходил пар — тонкая струйка белёсого тумана сочилась наружу со свистом.
С-с-с…
Земля будто дышала. Тёплый воздух выходил наружу, а внутрь втягивался тяжёлый ледяной холод.
Прямо туда. Вниз. К ногам.
Я вспомнил её слова: «Одеяло сползло…»
Меня трясло. Не от мороза. От понимания, что граница между мирами тоньше, чем доска соснового гроба.
Я достал плед.
Я не мог раскопать могилу. Грунт был как камень. Но я мог сделать то, о чём она просила.
Я свернул плед плотным жгутом.
— Сейчас, мам… — прошептал я. Слёзы мгновенно замёрзли на ресницах. — Сейчас укрою.
Я нашёл у ограды черенок от старой лопаты и начал проталкивать шерстяную ткань в трещину, забивая её, перекрывая поток воздуха.
Плед ушёл целиком. Плотная шерстяная пробка закрыла провал.
Свист исчез. Пар перестал выходить.
Стало тихо.
Я набросал сверху снега, утрамбовал его, сделав подобие подушки.
— Спи, — сказал я в пустоту. — Теперь тепло.
Утром я вызвал бригаду. Они прогрели землю тепловой пушкой, подсыпали грунт, выровняли холм. Я сказал, что почва просела. Они кивнули — обычное дело.
Про плед я ничего не сказал. Он остался там, на глубине двух метров.
Я вернулся в город.
Телефон сменил.
Но теперь я всегда сплю под двумя одеялами. Даже летом.
Потому что знаю: когда холодно тебе — это не страшно.
Страшно — когда холодно тем, кого ты уже не можешь согреть.
