Никогда — слышите, никогда — не приходите в гости без предварительного звонка. Даже если «буквально на минутку», даже если «просто занести деньги».
Я нарушила это простое правило и теперь ношу в себе чужой секрет, тяжёлый, как булыжник.
История произошла во вторник. Я оказалась неподалёку от дома Валерии и вспомнила, что должна ей три тысячи — брала взаймы до зарплаты.
Лера всегда казалась мне образцом правильной жизни. Сорок шесть лет, главный бухгалтер, в квартире идеальный порядок, кот — холёный и ленивый, сама спокойная, уравновешенная. Ни мужа, ни детей — только работа и дача. Размеренно, предсказуемо, даже скучно, как мне тогда казалось.
Поднимаюсь на третий этаж. Звонить заранее лень: думаю, отдам деньги в руки и побегу дальше. Жму на кнопку.
Сначала — тишина, потом шаги. Тяжёлые, шаркающие. Я ещё удивилась: Валерия всегда ходит тихо, почти неслышно. Щёлкнул замок, я привычно натянула улыбку, сжала купюры…
И тут дверь открывается — и у меня буквально перехватывает дыхание.
На пороге стоит вовсе не Лера, а мужчина.
На нём — её любимый розовый плюшевый халат с заячьими ушами на капюшоне. Тот самый.
Халат ему откровенно мал: рукава едва до локтей, на животе не сходится, обнажая волосатую грудь и внушительное пузо. Картина была настолько абсурдной, что в другой ситуации я бы расхохоталась. Но смеяться не хотелось.
Потому что этого мужчину я знала уже лет двадцать. И знало его полгорода.
Передо мной стоял Ян Игоревич — директор нашей элитной гимназии. Каменный человек, гроза учеников и учителей, постоянный гость городских собраний с речами о морали, ценностях и святости семьи.
У него есть жена — Тамара, безупречная, как музейный экспонат, и двое взрослых сыновей, которыми он гордо хвастается при каждом удобном случае.
Мы молча смотрели друг на друга. Директор школы в заячьем халате и я — с тремя тысячами, зажатыми в кулаке.
В голове всё рушилось. Вчера я видела его в строгом костюме-тройке, отчитывающим физрука за опоздание. А сейчас он стоял передо мной в чёрных носках, переминаясь с ноги на ногу, и пах от него не дорогим одеколоном, а домашними котлетами и уютом.
— Оля?.. — выдавил он сипло. Его привычный командный бас исчез. Он судорожно попытался стянуть халат на груди, но ткань угрожающе затрещала.
И тут из глубины квартиры раздался голос Валерии — мягкий, ленивый, тёплый:
— Яник, кто там? Курьер? Иди, суп остывает!
«Яник».
Не Ян Игоревич. Не директор. А Яник.
В этом слове было столько домашнего тепла, настоящей, не показной жизни, что мне вдруг стало стыдно. Словно я подсмотрела что-то запретное, слишком личное.
Это была даже не измена. Это было место, где «железный человек» снимал доспехи и становился обычным, уставшим мужчиной, которому хочется супа, покоя и дурацкого халата с ушами.
В его глазах был такой страх — животный, отчаянный, что я поняла: он боится не за должность и не за репутацию.
Он боится потерять этот маленький мир, где он не директор и не образец для подражания, а просто Яник.
— Я… я ошиблась! — выкрикнула я не своим голосом. — Квартирой ошиблась!
И рванула вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.
На улице я остановилась, хватая ртом холодный воздух. Сердце колотилось, мысли путались. И в голове крутилось одно: «Боже, как же мы все притворяемся».
Валерия — «одинокая и скучная» — оказалась хранительницей чьего-то тихого счастья.
Ян Игоревич — «столп морали» — обычным человеком, которому невыносимо всё время соответствовать чужим ожиданиям.
А Тамара… Тамара, возможно, до сих пор гладит ему рубашки и верит в идеальную семью. Или делает вид, что верит.
Деньги я перевела Валерии позже, написала: «Забегала, но не дозвонилась». Она ответила сердечком.
Через три дня я увидела Яна Игоревича в городе. Он шёл под руку с женой — важный, подтянутый, галстук завязан безупречно. Увидев меня, побледнел и отвернулся. Я прошла мимо, даже не кивнув.
И теперь меня не отпускает вопрос. Нам твердят, что правда всегда лучше лжи. Но, глядя на то, как «Яник» снова превратился в директора, я думаю: а имею ли я право ломать этот хрупкий баланс?
Может, этот розовый халат и домашнее имя — единственное, что удерживает его от безумия в идеально выстроенной жизни? Или своим молчанием я становлюсь соучастницей предательства по отношению к его жене?
