За окном густыми хлопьями сыпал снег, укутывая серые московские высотки аккуратными белыми шапками. А вот на кухне у Нади обстановка накалялась куда быстрее, чем духовой шкаф, в котором медленно доходила утка с яблоками. Тридцатидвухлетняя Надя, с усталым взглядом, но внутренним стержнем, вытерла руки о полотенце и попыталась унять предательскую дрожь в пальцах.
— Наденька, ну разве так лук режут? — протянула Дарья Семёновна, свекровь, голосом, от которого хотелось сжаться. — Его нужно мельче, гораздо мельче. И вообще, я всегда говорила Жене: в оливье обязательно нужно тёртое яблочко, тогда вкус свежее.
Свекровь — дородная женщина с высокой причёской, щедро залитой лаком, — стояла посреди кухни, словно главнокомандующий на палубе захваченного судна. Она заявилась на три часа раньше остальных гостей «помочь», что в её понимании означало безостановочно критиковать и всё переделывать по-своему.
— Дарья Семёновна, — Надя глубоко вдохнула, стараясь говорить спокойно. — В моей семье оливье делают без яблок. И Жене нравится именно так. Пожалуйста, не трогайте салат.
Свекровь недовольно поджала губы.
— Ну да, конечно. «Ты же теперь хозяйка», — с ядом протянула она. — А мать, которая сына вырастила, уже и слова сказать не может. Кстати, ты правда собираешься стелить эту скатерть? Она слишком простая. У меня есть льняная, с вышивкой, надо было привезти…
— Это лен, Дарья Семёновна. Итальянский, — коротко ответила Надя.
В этот момент из прихожей донёсся грохот и детский плач. Приехали золовка Аня с мужем Егором и двумя детьми.
Надя вышла встречать гостей и невольно напряглась. Оба племянника — пятилетний Ваня и трёхлетняя Лиза — были раскрасневшимися, с явными признаками насморка.
— Аня, они что, болеют? — тихо спросила Надя, помогая раздевать детей.
Аня, женщина с вечно раздражённым выражением лица, махнула рукой:
— Да брось, пустяки. Остаточный кашель. В садике сейчас все такие. Не сидеть же дома на Новый год из-за пары соплей! — Она сунула Наде пакет с дешёвым соком. — Поставь на стол, детям другого нельзя.
Следом в квартиру буквально вплыла тётя Люда — дальняя родственница свекрови, приглашённая без всякого согласования. Грузная дама в люрексовом наряде с порога заявила:
— Ой, как у вас тут тесно в прихожей! А ремонт, я смотрю, уже не свежий. Обои такие сейчас совсем не носят.
Вечер начинался с напряжения, которое, казалось, можно было резать ножом. Женя, муж Нади, отчаянно пытался сгладить углы: носился между кухней и гостиной, разливал шампанское, отпускал шутки, но его взгляд выдавал вину. Он видел, как Надя сжимает челюсти, когда Ваня, надрывно кашляя, чихнул прямо над тарелкой с мясной нарезкой.
— Да ничего страшного! — громко заявила Дарья Семёновна, заметив Надин взгляд. — Спирт микробы убивает, а мы ещё и водочкой запьём!
За столом развернулось привычное шоу. Свекровь громко рассказывала, как её ценили на прежней работе, какой у неё гениальный внук (в это время размазывающий икру по дивану), и как тяжело нынче живётся пенсионерам.
— К слову о празднике, — Дарья Семёновна постучала вилкой по бокалу. — Пора дарить подарки! Я начну!
Она с победным видом достала большой пакет.
— Это вам, детям, в дом.
Надя развернула упаковку. Внутри оказались два комплекта синтетического постельного белья — скользкого, электризующегося, с кричащими алыми маками на чёрном фоне. Сверху красовался ценник, неуклюже наклеенный поверх плёнки: «1700 грн».
— Спасибо, мама, — натянуто произнёс Женя.
— А это тебе, Наденька, отдельно, — свекровь протянула маленькую коробку.
Внутри оказался крем для лица. Надя сразу узнала этот бюджетный бренд — тот самый, который часто дарят за покупку. Поверх тюбика был прилеплен стикер: «Элитная серия. 200 грн».
— Спасибо, Дарья Семёновна, — тихо сказала Надя, убирая крем в сторону. Она знала: срок годности у него истекает через месяц — видела такой же на распродаже.
— Теперь мы, — Женя мягко подтолкнул жену.
Надя достала аккуратно упакованную коробку. К этому подарку она готовилась почти месяц: читала отзывы, консультировалась с врачом. Дарья Семёновна давно жаловалась на боли в шее и плохой сон. Внутри была профессиональная ортопедическая подушка с эффектом памяти, ионами серебра и специальным валиком для поддержки шейного отдела — дорогая, качественная вещь, купленная с искренней заботой.
— Это для вашего здоровья, Дарья Семёновна, — улыбнулась Надя. — Чтобы шея меньше болела и давление по утрам не подскакивало.
Свекровь резко сорвала упаковку, увидела белоснежную подушку в чехле — и в комнате повисла тишина.
— И это всё? — голос Дарьи Семёновны задрожал от возмущения. — Подушка?..
Аня, не переставая жевать тарталетку, прыснула со смешком:
— Ну правда, Надь, как-то это… по-стариковски. Маме ведь ещё не сто лет.
— Это не обычная подушка, — начала Надя, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Она анатомическая. Вы сами жаловались на остеохондроз. Во сне голова лежит правильно, улучшается кровообращение, проходят головные боли. Это одна из лучших моделей…
— Подушка… — резко перебила её свекровь, и по лицу Дарьи Семёновны поползли красные пятна. — Валентине Петровне невестка подарила золотой браслет. Людочке зять путёвку в санаторий оплатил! А мне — что? Кусок поролона? Я, по-твоему, инвалид?
— Дарья Семёновна, она стоит пятнадцать тысяч… — Надя осеклась, сразу поняв, что сказала лишнее.
— Ах, ты ещё и деньгами меня попрекаешь?! — взвизгнула свекровь. — Женечка, ты слышишь? Твоя жена считает, сколько на меня потратила! Да я тебе всю жизнь отдала! Ночей не спала! А вы мне — поролон!
— Мам, это действительно хороший подарок… — неуверенно начал Женя.
— Ты вообще молчи! — рявкнул Егор, муж Ани, уже успевший пропустить пару рюмок. — Мать унизили! Серьёзно, Надь, могли бы просто деньгами дать, если фантазии нет. Нас кредиты душат, а вы тут подушками разбрасываетесь.
Тётя Люда тут же подхватила:
— Вот она, нынешняя молодёжь — никакого уважения.
Надя сидела, опустив голову. Слёзы — горячие, унизительные — падали прямо на скатерть. Те самые слёзы беспомощности, когда стараешься изо всех сил, вкладываешь душу, а тебя публично растаптывают. В голове мелькнуло, как она отказалась от нового платья ради этой подушки, как выбирала утку, как до блеска мыла полы перед праздником.
И тут пятилетний Ваня, стоявший рядом, громко и смачно высморкался в край той самой льняной скатерти, о которой так переживала свекровь.
— Ой, да что ты драматизируешь! — закричала Аня, заметив Надин взгляд. — Ребёнок просто вытерся! Постираешь, не развалишься!
В этот момент что-то щёлкнуло. Но не у Нади.
Стул с грохотом отъехал назад. Женя встал. Лицо у него было бледным, но глаза, обычно мягкие, сейчас сверкали злостью. Он подошёл к столу и взял крем, подаренный матери.
— Хватит, — сказал он тихо, но так, что замолчал даже вечно жующий Егор.
— Что значит хватит? Ты посмотри, как она… — начала Дарья Семёновна.
— Я сказал — хватит! — Женя ударил ладонью по столу, и посуда звякнула. — Я слишком долго молчал, мама. Терпел. Но сейчас вы перешли все границы.
Он поднял крем.
— Этот крем ты получила бесплатно в переходе, когда покупала себе шампунь. Я видел эту акцию. Ценник ты наклеила сама. А постельное бельё — из магазина дешёвых товаров, оно стоит копейки и линяет.
— Как ты смеешь… — задохнулась мать.
— Нет, это как вы смеете? — Женя обвёл взглядом сестру и её мужа. — Вы пришли в мой дом, в дом моей жены. Привели больных детей, хотя мы просили не делать этого. Ваш сын испортил скатерть. Вы едите, пьёте и при этом считаете возможным унижать Надю?
Он подошёл к жене и положил руку ей на плечо, крепко сжав его.
— Надя отдала свою премию, чтобы купить тебе эту подушку, мама. Потому что ей не всё равно, что у тебя болит шея. А ты ждала золото? А ты сама когда-нибудь дарила нам что-то, кроме ненужного хлама?
— Мы уходим! — визгливо закричала Аня, вскакивая. — Егор, собирай детей! Мама, идём! Нас здесь ненавидят!
— Уходите, — спокойно сказал Женя. — И заберите свои подарки. Нам не нужно ваше лицемерие.
Дарья Семёновна схватилась за сердце, прибегнув к своему любимому спектаклю:
— Мне плохо! Приступ! Ты меня в могилу сведёшь!
— Тонометр на полке, таблетки там же. Скорую вызвать? — холодно уточнил Женя. — Или представление окончено?
Свекровь замерла. Она впервые увидела сына таким — без суеты, без оправданий. Он смотрел на неё отстранённо, как на постороннего человека. И она поняла: этот приём больше не работает.
Через десять минут в квартире стало непривычно тихо. Хлопнула входная дверь, унеся с собой запах дешёвых духов, кашель детей и тяжёлую атмосферу.
Надя неподвижно смотрела на остывшую утку. Женя подошёл, сел рядом, взял её ладони в свои.
— Прости меня, — тихо сказал он, целуя её пальцы. — Я должен был сделать это намного раньше.
Надя подняла на него заплаканные глаза и вдруг улыбнулась сквозь слёзы.
— Утка остыла, — всхлипнула она.
— Подогреем, — Женя легко подхватил её на руки и закружил по кухне. — Всё подогреем. И знаешь…
— Что?
— Я никогда не любил мамин оливье с яблоками. Это вообще гадость.
Надя рассмеялась — впервые за вечер легко и свободно. Она больше не чувствовала себя ни служанкой, ни плохой невесткой. Она была хозяйкой — этой кухни и своей жизни.
Они ужинали вдвоём под звуки «Иронии судьбы». Ортопедическая подушка так и осталась лежать на диване. Женя посмотрел на неё и усмехнулся:
— Оставим себе. У меня, между прочим, тоже шея побаливает.
Надя прижалась к его плечу. Впереди была новогодняя ночь — без чужих претензий, без фальши и давления. Только их собственная, спокойная жизнь.
