Мне нужны были квитанции за электричество — Сергей обещал их оплатить. Три месяца он сидел дома после увольнения, и это было хоть какое-то участие с его стороны. Я не требовала многого, просто немного помощи с бытовыми делами, чтобы не тянуть всё на себе одной.
Я открыла ящик его письменного стола. Между стопками старых газет и рекламных буклетов лежал простой блокнот, как в школьные времена, общая тетрадь. Первая страница сразу привлекла внимание.
«Март. Переехал к Наташе. Наконец-то — хватит тратить пятнадцать тысяч за однушку на окраине. Халява приехала».
Я помнила тот день: сидели на кухне, пили кофе, и мне казалось, что я снова ощущаю себя женщиной, а не просто машиной для заработка. Он обнимал, целовал, говорил, как ему повезло. А думал про халяву.
Я хотела закрыть блокнот и забыть, но руки сами листали дальше, глаза читали, а мозг отказывался верить.
Работа — это неудобство
«Апрель. Наташка опять вернулась в три ночи, грохнула сумкой, разбудила меня к чертям. Неужели трудно войти тихо? Она думает, что раз врач скорой помощи, ей всё можно. А мне завтра на собеседование вставать рано».
Я мгновенно вспомнила ту ночь: семнадцать вызовов за двойную смену, два реанимационных случая — спасали мужчину с инфарктом и девочку, которая наглоталась таблеток. Я, промокшая и усталая, попадала в неприятности на подъезде, ревела в ванной, а он, сонный, спросил: «Наташ, ты там надолго?» Я вытерла слёзы, налила ему воды, а он даже не открыл глаз — выпил и повернулся на другой бок. На следующее утро он не пошёл на собеседование, сославшись на сон, а я, дура, снова его пожалела, сварила завтрак и сказала, что всё будет хорошо.
Твои деньги — это дрянь
«Май. Она опять притащила какую-то дешёвую дрянь из магазина: самые худшие сосиски, сыр отвратительный. Мой желудок от этого страдает, а говорить бесполезно — сразу концерт: «Сама зарабатываю, сама покупаю». Да, Наташенька, мы поняли, ты кормилица и спасительница».
Я зарабатывала 28 тысяч на основной работе и брала доп смены — ещё 15 тысяч. Из них — коммуналка, его сигареты, остальное на еду, транспорт и лекарства. Я покупала продукты, которые могла себе позволить, а он воротил нос и фиксировал в блокнот, как ему плохо живётся.
Твоя подруга — это наседка
«Июнь. Её дурацкая подруга Ирка опять приперлась. Сидят на кухне до полуночи, каркают, обсуждают свои женские проблемы. Я пытался заснуть, но эти наседки устроили балаган».
Ирка приходила в тот вечер один раз. Её муж ушёл к любовнице после двадцати двух лет брака, двоих детей и ипотеки. Она плакала, я молчала рядом, гладила по спине, давала чай с мятой, валерьянку. А Сергей хлопнул дверью и записал про наседок.
Когда твоё увольнение — радость для другого
«Июль. Уволили. Наташа делает скорбную мордочку, изображает сочувствие, а на самом деле довольна. Теперь я окончательно от неё зависим, а она это любит. Типичная женщина-пила».
Помню тот вечер. Он пришёл домой раньше обычного, лицо серое.
— Сократили весь отдел, — сказал он.
Я подошла, обняла. Он стоял, как истукан, не отвечал. Я сказала:
— Не переживай, это не конец света. Найдёшь что-то получше. А пока я подработаю, справимся.
Он кивнул и ушёл в комнату, а я заказала пиццу, включила фильм. Мы пытались провести вечер нормально, а он думал, что я радуюсь его несчастью.
Я была не одинока — я была сильной. Просто тогда ещё не понимала этого.
Когда твой дом — это дерьмо
«Квартира — полный отстой. Старый дом, обои в пятнах, соседи-маргиналы. Но зато бесплатно, так что терпимо».
Я купила эту двухкомнатную квартиру в 2008 году на зарплату медсестры, пятнадцать лет выплачивала ипотеку. Каждый гвоздь, каждая обои, батарея, линолеум — моя работа, мои силы после ночной смены.
После развода это было моей крепостью: место, где я плакала, собиралась с силами, растила сына и держала мамину руку. А для него это был просто бесплатный отстой, который можно терпеть.
Твоя забота — это давление
«Сентябрь. Она снова достаёт меня своими разговорами про работу. Постоянно: «Может, резюме обновим? Может, на собеседование сходишь?» Легко говорить, когда сама вкалываешь. Святая мученица! А то, что у меня депрессия после увольнения, что морально тяжело — ей плевать. Главное, чтобы деньги приносил».
Я не навязывалась, я спрашивала мягко, раз в неделю, без упрёков.
— Серёжа, может, я помогу резюме обновить? У моей подруги опыт в кадрах, советы хорошие.
Он кивал, говорил «давай потом» и включал мой компьютер, который я покупала сыну. На нём он рубился в «Танки» по восемь часов в день. А потом в блокноте написал, что мне якобы всё равно на его состояние.
Две тарелки — это не две тарелки
«Октябрь. Сегодня устроила мне разнос из-за немытой посуды. Пару чашек и тарелка стояли, она сразу в атаку. Я сказал: не нравится — мой сам. Она шокирована, убежала в комнату. Надо держать её в тонусе, иначе совсем наглеет».
На самом деле это была неделя немытой посуды. Стопки на раковине, столе, плите, жирные сковородки, кастрюли с остатками еды, тарелки с засохшими корками. Плита в пятнах борща, который он пролил, пол липкий.
Я работала шесть дней подряд, брала все подработки, чтобы оплатить квартиру, купить еду, обеспечить его сигареты. Вернулась домой в восемь вечера после двойной смены, увидела это и сказала:
— Серёжа, ну пожалуйста. Помой хоть посуду, я очень устала.
Он ответил, что не заставляет меня и не нужно устраивать истерики. Я закрылась в комнате и плакала. Не из-за посуды, а потому что человек, который говорил, что любит меня, не мог сделать простейшее — помыть чашку.
Правда, которая убивает иллюзии
Последняя запись в блокноте была от вчерашнего дня:
«Ноябрь. Прошёл год с того момента, как я переехал к Наташке. Она, конечно, истеричная, но квартира есть, холодильник полный, коммуналка оплачена. Можно ещё потерпеть, пока не найду что-то получше. Сначала работу, потом жильё. Она в меня влюблена по уши, видно невооружённым глазом. Можно покрутить её, главное — не переборщить».
Я закрыла блокнот и подошла к зеркалу. Женщина сорок пяти лет смотрела на меня усталым лицом, с морщинками у глаз, с седыми корнями и синяками от хронического недосыпа. Фигура поплыла от питания на бегу — печенье вместо обеда, лапша быстрого приготовления вместо ужина, ни времени на спорт.
Но в зеркале я видела другое: врача, который за двадцать лет спас сотни жизней; женщину, которая заботилась о парализованной матери пять лет; человека, который вырастил сына, проводил его через институт и армию; хозяйку квартиры, купленной своим трудом; женщину, которая после двенадцатичасовой смены готовит ужин, помнит дни рождения, поздравляет соседей.
А он видел халяву. Бесплатное жильё. Дуру, которую можно крутить.
Два часа на сборы
Сергей вернулся около семи вечера, купил на мои деньги пельмени и пиво.
— Наташ, привет! — был в отличном настроении. — Давай я пельмени сварю? Ты, наверное, устала.
Я стояла у окна, блокнот на столе.
— Собирай вещи, — сказала тихо, ровно.
— Что? — не понял.
— Собирай вещи и уходи. Сегодня.
Он замер.
— Ты чего? — спросил, наконец посмотрев на меня.
Я могла бросить ему блокнот в лицо, устроить разбор полётов, слёзы и крики. Но он не стоил этого.
— Просто уходи, — повторила я. — Пожалуйста.
Он пытался спорить, обвинял меня в нервном срыве, говорил, что я неблагодарная, напоминал, сколько для меня сделал. Я молча достала его сумку и методично складывала вещи: футболки, джинсы, носки.
— Ты серьёзно? — не верил до конца. — Из-за чего?
— Ничего, — сказала я. — Ты не сделал ничего. И это проблема.
Он ушёл через два часа, хлопнул дверью, крикнул, что я пожалею, что останусь одна. Я не слушала.
Я не жалею, что читала тот дневник. Жалею только один год — двенадцать месяцев, потраченные на человека, который видел во мне банкомат с квартирой.
Но это прошло. Это опыт. Дорогой, болезненный, обидный — но опыт.
А облезлые обои я переклею. Красивые, которые нравятся мне. Не ему — мне.
В сорок пять лет я поняла главное: свой дом и свою жизнь обустраивать для себя. И если кто-то снова появится в моей жизни — это будет тот, кто увидит не халяву, а дом; не бесплатное жильё, а пространство, наполненное любовью и заботой.
А пока я живу в своей квартире. Одна. И мне хорошо.
