Три с половиной года я ухаживала за бабушкой. Каждый день, без праздников и выходных — когда ей становилось особенно плохо. Я приносила судно, мыла её, стирала, кормила с ложечки, разговаривала, хотя порой она уже не понимала, кто я такая.
Из всей родни — а родственников у нас много, одних двоюродных двадцать человек — к бабушке приходила только я. Ну, ещё мама иногда, когда могла. У мамы проблемы с давлением, с ногами, ей самой тяжело.
А остальные… Знаете, как бывает. У Лены — дети, у Серёжи — командировки, у тёти Риты — больная спина, у дяди Коли — жена не разрешает (да, и такое случается), у Наташи — слишком далеко. Сорок минут на маршрутке, представляете? Сорок минут — непреодолимое расстояние, ага.
Бабушка жила на первом этаже двухкомнатной хрущёвки в Самаре. Квартира… ну, вы понимаете. Обои в мелкий цветочек, линолеум местами вздулся, холодильник «Бирюса» гудел, как трактор. Но она была своя, в собственности, и всего в двух остановках от трамвая.
Я приезжала после работы. Я бухгалтер, если это важно. Обычная бухгалтерская зарплата, обычная жизнь. Тридцать восемь лет, не замужем — муж был, но ушёл, когда я стала «слишком часто ездить к бабушке». Это его слова. Дословно. Тогда я подумала: ну и ладно. Потом, правда, выла в подушку, чтобы бабушка не слышала в соседней комнате. Но это другая история.
Итак, три с половиной года.
Запахи запечатлелись в памяти: утренний, тяжёлый, от которого мутило, и вечерний — когда наконец в комнате пахло свежестью и кремом для рук. Я знала, какие таблетки она принимала в шесть, какие — в десять. Знала, что она боится засыпать одна и просит оставить свет в коридоре. Знала, что если она зовёт маму — свою маму, умершую в семидесятом году, — ночь будет тяжёлой.
Родственники знали мой номер. Звонили, может, раз в три месяца: «Как там бабуля? Передавай привет. Если что нужно — скажи». Сначала я просила: приезжайте хоть на выходные, посидите, я нормально посплю. Мне на работу, мне тяжело. Ну пожалуйста.
Никто не приехал. Ни разу. Ни один человек.
(Ладно, вру. Один раз Серёжа. Постоял в коридоре пять минут, сказал: «Ох, как же так…», положил пакет с апельсинами на тумбочку и уехал. Бабушке апельсины нельзя было.)
Бабушка умерла в феврале, рано утром. Я была рядом, держала её за руку, хотя не уверена, что она это чувствовала. Похороны тоже организовала я. Мама помогала, но мама есть мама, ей самой нужна была поддержка. Деньги на похороны — мои. Венки — я. Место на кладбище — я. Поминки — я. Кафе «Берёзка», две тысячи двести на человека, салат, горячее, компот.
Пришло человек двенадцать. Сидели, ели, вспоминали, какая хорошая была бабушка. Тётя Рита даже прослезилась. Наташа сказала: «Она всегда была таким светлым человеком». Серёжа кивнул. Лена вытерла глаза салфеткой.
Я сидела и ковыряла рис вилкой. Есть не могла. Не от горя — оно было раньше, растянулось на тысячу дней. Просто думала: вот эти люди. Они сейчас плачут. А когда бабушка звала меня в три часа ночи, и я не знала, вызывать скорую или нет, и руки дрожали, и я набирала Ленин номер, а Лена не брала трубку…
Ладно. Ладно.
Завещание зачитали через полтора месяца. Бабушка оставила квартиру мне. Мне одной. Не маме, не поровну всем, не «как-нибудь сами разберётесь». Мне. Чёрным по белому. Заверила нотариуса ещё в две тысячи двадцать первом, когда была в здравом уме.
И тут всё началось.
Первой позвонила Лена. Не сразу, а через пару дней. Сначала вроде просто поболтать.
— Ну как ты? Держишься? Квартиру-то будешь продавать или жить там?
Я ответила, что пока не знаю. Пауза.
А потом Лена тихо, но деловито:
— Слушай, Свет, тут такое дело… Кирюше — ну ты понимаешь — нужны брекеты. Сто двадцать тысяч. У нас совсем пусто. Не могла бы ты одолжить? Ну хотя бы восемьдесят? Мы отдадим, постепенно.
Я говорю:
— Лен, у меня нет восьмидесяти тысяч.
— Как нет? У тебя же теперь есть квартира.
Вот так. Квартира. Ещё пахнет бабушкиными тапочками, корвалолом и варёной картошкой. А уже: «у тебя же теперь есть».
Я едва успела открыть рот, а Лена снова:
— Ну продашь же? Или сдашь? Людям-то везёт.
Везёт… А то, что я три года на ногах стояла и ночами не спала, — это как будто не считается.
Через три дня позвонил Серёжа. Сначала спрашивал про здоровье, потом — про машину. Двигатель стучал, ремонт — семьдесят.
— Ты же понимаешь, я бы не стал просить…
Понимаю, Серёж. Ты бы и бабушке помочь не просил, а теперь тоже ничего не меняется.
Потом тётя Рита. Даже не позвонила, написала длинное голосовое в WhatsApp на четыре минуты. Слушала в наушниках в маршрутке по дороге с работы. Суть: нужна операция на колене, квота есть, но палата платная, лекарства, и вообще…
— Светочка, ты же добрая, мы же родня, бабушка хотела бы, чтобы мы друг другу помогали.
Бабушка бы хотела. Именно мне это говорили. Мне, которая три с половиной года не видела ни дня отдыха. Я чуть наушник не сломала.
Потом Наташа. Та, которой далеко ехать. У неё ремонт.
— Соседи затопили, Свет, кошмар просто. Нам бы пятьдесят тысяч на потолок и ванную. Отдадим с зарплаты Вити. К лету точно.
К лету… Конечно.
За две недели позвонили или написали шесть человек. Шесть. Те, кто за три с половиной года ни разу не привёз бабушке ни пачки каши, не посидел с ней час, чтобы я могла сходить к врачу. И каждый — «одолжи», «теперь ты можешь», «мы отдадим».
Последней позвонила Лена. Второй раз. Голос бодрый, деловой: «Ну что, Свет, решила? Может, хотя бы пятьдесят?»
И тут я сказала. Слова вырвались сами, будто три с половиной года копилось напряжение и вырвалось разом.
— Лен, можно один вопрос?
— Ну?
— Когда бабушка в последний раз лежала в больнице, я собирала деньги на сиделку — сорок тысяч в месяц. Писала всем, и тебе тоже. Помнишь, что ты ответила?
Пауза.
— Свет, ну это когда было…
— Ты сказала: «Ой, у нас сейчас никак. Может, весной». Прошла весна, лето, осень, зима. Бабушка умерла. А теперь просишь восемьдесят тысяч. Твоё «сейчас никак» внезапно стало «очень надо», да? Теперь это нужно не бабушке, а тебе.
Она начала что-то бормотать, быстро, сбивчиво, что тогда ситуация была другой, что сравнивать нельзя, что я несправедлива.
Я не перебивала. Дослушала. И сказала:
— Лен. Я никому ничего не должна. Ни тебе, ни Серёже, ни Рите, ни Наташе. Вы не приехали, когда было нужно. Вы не пришли, когда я просила. Вы не приехали, когда умирала бабушка. А теперь вы пришли — за деньгами.
Она бросила трубку.
Потом тётя Рита написала длинное сообщение, что я «зажралась», что «квартира — не только твоя заслуга» и что «бабушка бы не одобрила». Раньше я бы оправдывалась, плакала. А теперь — просто закрыла чат и отправила её в чёрный список. Без слов.
Серёжа написал: «Ну ты и змея». Туда же. Вслед за тётей Ритой.
Наташа ничего не написала. Пропала. И ладно.
Знаете, что самое горькое? Из всей этой оравы только мама продолжала звонить. Просто так, через день. Чтобы спросить:
— Ты сегодня ела?
Квартиру я не продала. Сделала ремонт сама, потихоньку, на свои. Поменяла линолеум, покрасила стены. Бабушкина герань осталась на подоконнике — три горшка, только пересадила. Новый холодильник купила — старый умер.
Живу тихо, одна. Иногда кажется, что слышу, как бабушка шаркает тапочками по коридору. И мне не страшно. Нормально. Даже хорошо.
А родня… Родня молчит. И это лучшее, что они могли для меня сделать. Теперь нет ни их четырёхминутных голосовых, ни вечного «одолжи», ни фальшивого «ты же добрая».
Оказалось, я злая. И мне с этим нормально.
Скажите, после всего этого вы бы хоть копейку дали? Или я действительно змея?
