Она лежала на диване, заливаясь слезами. Громко, с хриплым подвыванием, с рыданиями, прерывающимися всхлипами. Ноги поджаты, руки прижаты к лицу, лицо зарыто в подушку — нашу подушку, декоративную, горчичного оттенка. Платье серое, мешковатое, которое она носила последнее время, задралось, открывая колготки, собравшиеся гармошкой на щиколотках.
Она была крупной. Не просто полной, а большой. Сто десять, может, сто пятнадцать килограммов. Невысокая, метр шестьдесят два, и всё это — в ширину. Руки толстые, мягкие, пальцы отёкшие. Лицо круглое, одутловатое, с красными пятнами от слёз. Волосы собраны в пучок, из которого выбивались пряди, седые, непрокрашенные, заколка-краб съехала набок.
И она кричала. Не говорила — именно кричала. На меня, на Лёшу, на стены, на потолок. На всю нашу двушку на Варшавке, сорок шесть квадратных метров, тонкие стены — соседи, наверное, слышали каждое слово.
— Я всю жизнь на тебя положила! Всю! Кто тебя растил?! Кто ночами не спал?! Кто репетиторов искал, на олимпиады возил?! А ты! Ты мне даже позвонить не можешь!
— Мам, я звоню…
— Раз в две недели! Раз! В две! Недели! И то — «мам, привет, как дела, ладно, пока». Тридцать секунд! Мне тридцать секунд от родной дочери!
Лёша стоял у стены. Руки скрещены, лицо каменное. Терпел. Третий раз за месяц — терпел. Потому что я просила: «Лёш, не ввязывайся, она успокоится». Он стоял и смотрел, как моя мать рыдает на диване, вжимаясь лицом в подушку.
Это продолжалось полгода. С тех пор, как умер папа. Инсульт в апреле, на даче. Он был один, мама осталась в городе. Позвонил утром: «голова болит», она сказала: «выпей цитрамон». А вечером не дозвонилась. Скорая не успела. Семьдесят два года, всю жизнь курил, давление скакало, к врачу не ходил. «Зачем? Я здоровый».
После этого мама… сломалась. Нет, точнее, она не просто сломалась. Она и до этого была непростая — Нина Аркадьевна, доцент кафедры русской литературы, кандидат наук, тридцать пять лет стажа преподавательской работы. Жёсткая, требовательная, с характером. Но контролировала себя.
А после смерти отца… перестала.
Начала бесконтрольно есть. Торты, пирожные, хлеб с маслом, конфеты. Коробками. Я приезжала к ней — на столе стоял «Наполеон» из «Перекрёстка», половины уже не было. Рядом — пустая коробка «Коркунова», надкусанный батон. За полгода она набрала тридцать килограммов. Из подтянутой женщины с прямой спиной и аккуратной причёской превратилась в…
Катюшке было три года и два месяца. Она говорила мало. Педиатр сказала, что это вариант нормы, некоторые дети «молчуны», потом прорвёт. Она произносила «мама», «папа», «дай», «кот», «нет», «сок», иногда — «гулять». Коротко, простыми словами.
Она сидела в углу на маленьком розовом стульчике из «Детского мира», прижимая к себе плюшевого серого заяца, потёртого, полюбившегося. И смотрела… на бабушку.
Которая лежала на диване и визжала. Именно визжала — голос сорвался, и вместо крика пошёл тонкий, пронзительный визг, похожий на сигнализацию. Диванные подушки сбились в кучу, одна упала на пол, мама цеплялась за обивку и раскачивалась, словно на лодке в шторм.
— Вы меня в могилу загоните! Все! Дочь неблагодарная, зять — хам! Вы мне жизнь сломали! Я для вас — пустое место!
Лёша дёрнулся. Я положила ему руку на плечо — не надо. Он сжал зубы, жилы на шее вздулись.
Мама продолжала. Про жертву. Про всё, что отдала. Про одиночество, никому не нужность. Про то, что мы против неё настраиваем Катюшку. Про зятя, который «молчит и смотрит, как удав». Про диссертацию, которую я до сих пор не дописала — «а я столько сил вложила в твоё образование!»
И тут Катюшка заговорила.
Не пискнула. Не шепнула — именно заговорила. Внятно, чётко, громко.
— Ты, бабушка, похожа на бочонок. На бочонок со злостью. Давай, бочонок, катись отсюда.
Тишина…
Мама замерла. На диване, в скомканных подушках, с мокрым лицом и сдвинутой заколкой. Замерла и уставилась на Катюшку.
Катюшка сидела на своём стульчике, с плюшевым зайцем на коленях. Спокойная, сосредоточенная, с глазами, как у Лёши — серыми, внимательными. Смотрела на бабушку.
Три года и два месяца. Ребёнок, который до этого говорил только «дай» и «мама». И вдруг — «бочонок со злостью». Откуда? Как?
Я стояла, не дыша. Лёша тоже. Мы оба понимали: если сейчас хоть слово, хоть звук — мама взорвётся. Подумает, что мы настроили ребёнка, научили его, использовали трёхлетку как оружие.
Но мама не взорвалась.
Она села. Медленно, тяжело, продавив диван. Ноги опустила на пол. Посидела секунду, потом встала — колени хрустнули. Поправила подол платья, мятый, перекрученный. И пошла в коридор.
Молча.
Обулась, надела пальто, взяла сумку. Открыла дверь.
И ушла.
Дверь закрылась тихо, без громкого хлопка. Всё.
Я подошла к Катюшке, присела перед ней. Она смотрела на меня спокойно, заяц всё так же на коленях.
— Катюш, — спросила я, — откуда это? Про бочонок?
— Мультик, — сказала она и замолчала. Больше ничего не добавила, прижала зайца к себе и ушла к игрушкам.
Лёша выдохнул. Долго, со свистом, словно только что вынырнул из воды.
— Лен… мне не показалось? Она… три года молчала, а теперь — это?
— Дети чувствуют, Лёш.
— Чувствуют, — он сел на диван, поправил подушки, поднял упавшую, потёр лицо ладонями. — Три раза за месяц она устраивала цирк при ребёнке. А я стоял как дурак, молчал, потому что ты просила.
— Лёш…
— Нет, я понимаю: горе, муж умер, она одна. Но, Лен… ребёнок. Трёхлетний ребёнок сделал то, чего мы с тобой не смогли за полгода.
Я не ответила. Он был прав.
Мама не звонила две недели. Для неё это было странно — обычно каждый день, иногда дважды. Я тоже не звонила. Ждала. Боялась. Боялась, что она одна, в своей однушке на «Академической», ест торт и плачет, что слова Катюшки сломают её окончательно, станут ещё одним ножом в спину — теперь от внучки.
Потом звонок. Голос тихий, другой. Не кричащий, не жалобный — ровный.
— Лена. Можно я приду?
— Конечно, мам.
— Завтра. В два. Можно?
— Можно.
— Спасибо.
И трубка легла. Коротко. Без упрёков, без обвинений, без драм. Просто «можно я приду» и «спасибо».
Лёша поднял брови, когда я рассказала:
— Попросила разрешения?
— Попросила.
— Первый раз…
— Первый.
Она пришла в два, минута в минуту.
Я открыла дверь — и не сразу поняла, что это она.
Пальто новое, сиреневое, приталенное, чуть ниже колена. Красивое, настоящее. Стрижка: боб-каре, аккуратная, с косой челкой. Волосы тёмный каштан, блестят. Макияж лёгкий: тональный крем, тушь, помада. Лицо — спокойное, без красных пятен, без злых морщин. И духи — цветочные, лёгкие.
— Мам, — сказала я, — ты…
— Могу войти?
— Конечно, мам.
Она зашла, разулась аккуратно, поставила ботинки, повесила пальто на крючок. Прошла на кухню с двумя пакетами: один — из «Детского мира», кукла для Катюшки; другой — из кондитерской, четыре эклера в коробке с ленточкой.
— Эклеры вам с Лёшей, — сказала мама, — Катюше — куклу.
Лёша вышел из комнаты, увидел тёщу и моргнул дважды, быстро, как человек, который не верит глазам.
— Здравствуйте, Нина Аркадьевна, — сказал осторожно.
— Здравствуй, Алёша. Как работа?
— Нормально, спасибо.
— Я читала, ваш институт грант получил. Поздравляю. Серьёзное достижение.
Лёша открыл рот, закрыл, посмотрел на меня. Я пожала плечами — сама не понимала.
Мама села за стол. Я налила чай. Мы разговаривали нормально, по-человечески. Впервые за полгода.
Она спросила о моей диссертации спокойно, профессионально, как коллега. Посоветовала, что исправить во второй главе. Я записала. Как в университете, когда она была моим научным руководителем — строгим, но справедливым.
Потом она поговорила с Лёшей. Про физический институт, публикации, слушала, кивала.
Катюшка вышла из комнаты. Застыла в дверях с зайцем в руках. Мама посмотрела на неё, лицо на мгновение дрогнуло — губы сжались, подбородок задрожал, но она удержалась.
— Катюша, здравствуй. Я принесла куклу. Хочешь посмотреть?
Катюшка подошла, молча взяла куклу, потрогала волосы и сказала:
— Красивая.
Одного слова хватило маме.
Через месяц, когда мы сидели вдвоём на кухне с чаем, мама рассказала:
— Я пришла домой, разделась, подошла к большому зеркалу и увидела… бочонок. Катюша была права. Круглый, грузный, в мешковатом платье, с опухшим лицом и морщинами от злости. Когда человек постоянно кричит — мышцы запоминают, лицо становится злым. Навсегда.
— Мам…
— Подожди. Я смотрела на себя, вспоминала, какой была: пять, десять, двадцать лет назад. Доцент, кандидат наук, лекции, студенты, уважение. А тут — бочонок, который визжит, ест торты, обвиняет всех вокруг.
Она посмотрела на меня:
— Катюша отрезвила меня. Трёхлетняя девочка сказала то, чего вы с Лёшей не смогли полгода. Дети не врут.
Мама худела медленно. Без диет, просто перестала есть ночами, перестала покупать торты. Обычная еда — каша, суп, рыба или мясо с овощами. За три месяца минус двенадцать килограммов, за полгода — двадцать. Лицо изменилось: скулы, шея, глаза — ясные, как раньше, когда она стояла перед аудиторией.
Она вернулась на кафедру: полставки, факультатив по русской литературе XIX века. Купила новый серый костюм, приталенный, бежевые туфли на небольшом каблуке, строгую кожаную сумку. Коллеги не узнали.
Потом — сосед по даче, Виктор Палыч. Физик, семьдесят один год, вдовец. Он помогал по хозяйству, сначала незаметно, потом мама заметила его, когда перестала быть бочонком.
Свадьбы не было. Просто однажды мама позвонила:
— Лена. Виктор Палыч переехал ко мне. Мы решили жить вместе. Если ты не против.
— Мам, я — за.
— Хорошо. Приезжайте в субботу, он хочет поговорить с Лёшей про квантовую механику. Два физика, понимаешь, — усмехнулась.
Прошло два года. Мама — шестьдесят семь, Виктор Палыч — семьдесят три. Живут вместе, ездят на дачу, вечером сидят на веранде: он с трубкой, она с книгой. Тихо. Хорошо.
Катюшке пять. Говорит без умолку, любит бабушку, обнимает её за ноги, кричит «бабаа!». Мама подхватывает легко — минус двадцать пять килограммов. Целует в макушку.
И я думаю: не нужны ни психологи, ни клиники, ни таблетки. Иногда достаточно детского, честного, безжалостного зеркала — чтобы увидеть себя и встать с дивана. Уйти тихо. А потом вернуться в сиреневом пальто с эклерами и куклой.
