— Галя, у тебя не найдётся немного соли? Буквально щепотка.
Кристина стояла у меня на пороге в лёгком шёлковом халате, чуть наклонив голову, и улыбалась так, словно делает мне одолжение своим визитом. Ногти блестели — свежий маникюр, розовый с серебристыми искорками. Красиво, дорого, сразу видно.
Я дала ей соль — примерно полстакана. Она поблагодарила, пообещала вернуть и ушла.
Это было в октябре двадцать третьего года. Кристина поселилась в квартире напротив примерно за месяц до этого. Ей было около тридцати пяти, разведена, работала, как она говорила, в рекламном агентстве. Общительная, живая, с дорогим парфюмом — после неё в подъезде ещё долго держался запах.
Тогда я подумала: обычная соседка. Всякое бывает, закончилась соль — не беда. Я и сама когда-то бегала к тёте Нюре за лавровым листом.
Только тётя Нюра на следующий день приносила целый пакет лаврушки. А Кристина — ничего.
Спустя несколько дней она снова появилась — уже за сахаром.
— Галечка, одолжи стакан сахара, а? Завтра куплю и занесу.
Я дала. Но обратно ничего не получила.
Через неделю — три яйца. «На омлет. Утром оказалось, что закончились. Магазин ещё закрыт».
Хотя магазин у нас в доме работает с семи утра, а пришла она ко мне в восемь. Но я спорить не стала. Отдала яйца.
К ноябрю стало ясно: это не случайность и не стечение обстоятельств — это привычка. Два раза в неделю, а то и чаще. Сначала соль, сахар, яйца. Потом добавились лук, масло, дрожжи.
Я бухгалтер по образованию, почти тридцать лет проработала в ЖЭКе. И привычка всё учитывать никуда не делась. Каждую мелочь, каждую цифру.
В декабре я завела тетрадь. Самую простую, в клетку. На обложке написала: «Соседка Кристина — учёт». И начала фиксировать.
«3 декабря. Соль — 200 г.»
«7 декабря. Яйца — 4 шт.»
«12 декабря. Сахар — 300 г.»
Виктор, мой муж, заметил эту тетрадку на холодильнике.
— Галя, ты что, бухгалтерию на соседку ведёшь?
— Для себя записываю.
— Да брось, мелочи же. Соль, яйца — копейки.
Я ничего не ответила. Он не считал. А я — считала.
К февралю двадцать четвёртого там уже было семнадцать записей. Общая сумма перевалила за две тысячи триста. Мелочь? Возможно. Но за всё это время Кристина ни разу — ни одного раза — не вернула даже пачку соли.
И каждый раз одно и то же: «Я же верну, Галечка!»
Весной ситуация стала хуже. Кристина, откровенно говоря, начала переходить границы.
В марте попросила целую пачку сливочного масла — двести граммов. «Гости пришли, а намазывать нечем».
Я дала. Сто сорок. Записала.
В апреле — пол-литра сметаны. «На пирог, вечером занесу». Не занесла. Девяносто пять — в тетрадку.
В мае — уже десяток яиц. Не три, не четыре — десять.
— Свекровь приезжает, надо блины печь.
В тот раз я впервые остановила её прямо на пороге и посмотрела в глаза.
— Кристин, а за прошлые разы ты когда вернёшь?
Она на секунду растерялась, потом наклонила голову, как обычно, и рассмеялась.
— Ой, Галь, ну ты чего! Это же мелочи. Ты что, считаешь?
— Считаю.
— Да ладно тебе! Мы же соседки. Я тоже помогу, если что.
— Чем именно?
— Ну… посылку принять, цветы полить…
Она забрала яйца и ушла. Ни цветы мои ни разу не полила, ни посылки за меня не принимала — я всегда дома.
Я открыла тетрадь.
«18 мая. Яйца — 10 шт. Около 140. Итого за май: 420».
К июню сумма приблизилась к пяти тысячам. А если считать по реальным ценам — выходило почти шесть.
Но больше всего меня раздражали не деньги и даже не продукты. А сам факт. Кристина могла себе это позволить. Я видела её в новом пуховике, видела пакеты из дорогих магазинов, видела, как курьеры привозят ей коробки с одеждой, косметикой, всякими мелочами.
И маникюр — каждые две недели новый. С рисунками, блёстками, оттенками. Не меньше полутора тысяч за раз.
А за яйцами — ко мне. За моими яйцами, которые я покупала по акции и берегла каждый десяток.
Мы с Виктором жили на сорок семь тысяч в месяц — моя пенсия и его зарплата охранника. Не бедствовали, но и не разгуливали. В магазин — строго по списку, расходы — под контролем.
А она приходила с идеальными ногтями и спрашивала:
— Галечка, у тебя случайно не найдётся?
Я перестала просто молча давать. Начала напоминать.
— Кристин, ты масло брала. Когда вернёшь?
— Конечно, завтра!
Но «завтра» не наступало. Ни через день, ни через неделю. Зато она снова появлялась — за луковицей, за морковкой, за половиной лимона.
Я записывала. Столбцы цифр росли, тетрадь толстела.
Виктор говорил: «Да оставь, нервы дороже». Но он не видел её взгляда — этой лёгкой, снисходительной улыбки, будто я не человек, а бесплатный магазин у подъезда.
И в какой-то момент всё это накопилось. Не яйца, не масло — нечто большее. Именно тогда и произошло то, что окончательно переполнило чашу моего терпения.
Я возвращалась из поликлиники в ноябре двадцать пятого, медленно поднимаясь по лестнице — лифт, как назло, снова не работал. На площадке между вторым и третьим этажом я столкнулась с Кристиной. В руках у неё было четыре тяжёлых пакета с логотипом «Перекрёстка». Пакеты были набиты до отказа: из одного торчала палка дорогой сырокопчёной колбасы, из другого выглядывала упаковка королевских креветок. Я такие в магазине видела — почти семьсот за пачку.
Она заметила меня, улыбнулась, как ни в чём не бывало:
— О, Галь! Привет! Ты домой? Слушай, у меня яйца закончились, а я забыла купить. Дашь десяток?
Я молча перевела взгляд с её пакетов на лицо. На креветки. На колбасу. На её ногти — в тот день они были чёрные с тонкими золотыми полосками.
— Ты же из магазина, — спокойно сказала я.
— Ну да.
— И яйца не купила?
— Забыла! Представляешь? Набрала всего и про яйца вылетело из головы.
Я смотрела прямо ей в глаза. Она не отвела взгляд. Ни капли смущения, ни намёка на неловкость.
— Нет, — ответила я.
— В смысле — нет?
— Яиц не дам.
Она выпрямилась, уже без привычного наклона головы.
— Галь, ну ты чего? Десяток яиц — это же мелочь.
— Мелочь — это когда один раз. А ты за два года у меня вынесла продуктов тысяч на сорок.
— Сколько?!
— На сорок. Я всё записывала.
Она рассмеялась, но смех был уже не весёлый, а с вызовом:
— Ты серьёзно? Вела учёт? На соседку?
— Я бухгалтер. Привычка.
— Да ты ненормальная.
Она развернулась и ушла к себе, громко захлопнув дверь. Пакеты у неё на руках качнулись.
Я зашла в квартиру спокойно. Без суеты. Сняла пальто, повесила на крючок, поставила чайник. Сердце билось ровно.
Виктор выглянул из комнаты:
— Что случилось?
— Отказала Кристине.
— В чём?
— В яйцах. Она шла с креветками за семьсот и попросила у меня десяток.
Он усмехнулся и ничего не сказал. Но я заметила — впервые не прозвучало его привычное: «Да брось ты, Галь».
Три дня Кристина не появлялась. Я даже подумала, что всё — дошло. Но на четвёртый день раздался звонок. Открываю — стоит. Халат другой, маникюр тот же.
— Галь, не обижайся за тот раз, — говорит. — Я погорячилась. Слушай, у тебя муки нет? Килограмма два. Хочу пироги испечь, а в магазин идти лень.
Два килограмма. Не стакан, не щепотку — два килограмма.
В этот момент внутри у меня словно щёлкнуло. Тихо, но окончательно.
— Подожди, — сказала я.
Повернулась, пошла на кухню, открыла ящик, где лежала тетрадь, и вернулась к двери. Она стояла, уверенная, что я сейчас вынесу муку.
Я раскрыла тетрадь и начала читать:
— Третье декабря двадцать третьего. Соль, двести граммов. Седьмое декабря — яйца, четыре штуки.
Кристина моргнула.
— Двенадцатое декабря — сахар, триста граммов. Девятнадцатое — яйца, три штуки…
— Галь, ты что делаешь?
Я не остановилась. Листала страницу за страницей. Дверь была открыта, звук расходился по всему подъезду.
— Март двадцать четвёртого — масло сливочное, двести граммов. Апрель — сметана, пол-литра…
— Хватит, — её голос стал жёстче.
— Май — яйца, десяток. Июнь — лук, масло подсолнечное…
— Галина, прекрати!
Я подняла глаза. Она стояла красная, сжав пальцами косяк.
— Итого за двадцать четвёртый год — сорок восемь тысяч семьсот. Плюс двадцать третий — ещё шесть. За двадцать пятый — одиннадцать с половиной. В сумме — шестьдесят шесть тысяч. Когда вернёшь?
На площадке стояла тишина. Где-то выше щёлкнул замок — кто-то слушал.
Кристина молчала секунд десять, потом отступила:
— Ты больная. Реально больная. Кто ведёт учёт на соль?
— Тот, у кого за три года вынесли продуктов на шестьдесят шесть тысяч.
— Это копейки!
— Для тебя — да. Для нас с мужем — полторы пенсии.
Она резко развернулась, зашла в квартиру и с силой хлопнула дверью. Стена дрогнула, с моей вешалки упала шапка.
Я закрыла дверь тихо. Пошла на кухню, положила тетрадь на стол. Чайник остыл — включила заново.
Села и смотрела на эту тетрадь. Семьдесят с лишним страниц. Даты, продукты, суммы. Как отчёт. Как приговор.
И вдруг почувствовала странную лёгкость. Не радость — именно облегчение. Будто три года носила тяжесть и наконец её сбросила.
Виктор сел рядом:
— Сколько ты сказала? Сорок восемь за год?
— Шестьдесят шесть за три.
Он тихо присвистнул.
— Я думал, там максимум пару тысяч…
— Оно копится, — ответила я.
Он сжал мою руку. И больше не сказал ни слова.
Прошло полтора месяца. Кристина не здоровается, отворачивается в подъезде. Пару раз слышала, как она жалуется по телефону: «Соседка ненормальная, считает каждую копейку».
А недавно Люба с пятого этажа остановила меня у почтовых ящиков:
— Галь, а ведь она и ко мне ходила. За макаронами, за чаем. Я два раза дала, на третий перестала открывать. А ты, выходит, три года терпела?
— Три года.
— И записывала?
— Записывала.
Она покачала головой:
— Я бы так не смогла. Я бы просто дверь не открыла.
Может, так и надо было — без подсчётов, без сцен. Просто закрыть дверь. Но я привыкла доверять цифрам. И когда она стояла у меня на пороге и просила два килограмма муки — мне важно было, чтобы она услышала не просто «нет», а причину.
Тетрадка до сих пор лежит на полке. На всякий случай.
На прошлой неделе Кристина снова тащила пакеты из магазина — я слышала, как они гремели по ступеням. Но в мою дверь она больше не звонила.
И вот думаю теперь: мелочная я или всё сделала правильно? Вы бы считали — или просто перестали бы открывать дверь?
