– Мам, ну мы ж приедем в субботу, баньку затопите?
Тамара Петровна даже не задавала вопросов. Она просто констатировала факт. И голос у неё был такой, что казалось, будто она не просит, а отдаёт приказ. Будто эта баня — исключительно её, а мы с Геннадием два года трудились не для себя, а для всей семьи.
Я стояла у плиты и слушала разговор по громкой связи. Геннадий держал телефон на столе, резал хлеб и кивал, хотя мать его видеть не могла.
– Да, мам, конечно.
Я промолчала. Тогда ещё раз промолчала.
Мы строили эту баню два года. Начали в двадцать четвёртом. Геннадий сам залил фундамент, я таскала кирпичи. Потом наняли печника — только за кладку пятьдесят тысяч. Вагонка, утеплитель, полки из липы, водонагреватель, дымоход из нержавейки. Большая сумма. Наших, заработанных. Ни копейки ни от кого не брали.
И вот баня готова. Январь двадцать пятого. Мы с Геннадием первые попарились, сели на крыльце с чаем. Я смотрела на пар, который шёл от двери, и думала: вот оно. Своё. Настоящее.
А в феврале приехала Тамара Петровна. С подругой Зиной. Без предупреждения.
– Мы ненадолго, – сказала свекровь, снимая сапоги в прихожей. – Покажи, где тут у вас что. И полотенца дай.
Я дала полотенца, затопила печь. Три часа грела — кирпичная печь быстро не раскочегаришь. Зина с Тамарой Петровной парились часа полтора. Вышли довольные, красные.
– Хорошая банька, – сказала Зина. – Молодцы.
Тамара Петровна кивнула и добавила фразу, от которой внутри у меня что-то сжалось:
– Для семьи строили. Правильно. Мы же семья.
Я посмотрела на Геннадия. Он отвёл глаза.
В ту субботу они уехали, и я потратила сорок минут, чтобы вымыть парную: мокрые листья от веника на полу, мыльные разводы на полках, забитый слив. Я села на лавку и достала тетрадку, обычную, в клетку. Записала: «15 февраля. Дрова – примерно 0,3 куба. Вода, электричество – около 500. Уборка – 40 минут».
Сама не знала, зачем веду записи. Наверное, чувствовала, что это не последний раз.
И не ошиблась.
В марте приехал Валерий, младший брат Геннадия, сорок восемь лет, здоровый мужик, руки как лопаты. Приехал с женой Светкой и их племянником Костей, которого я видела в жизни два раза.
– Братан, топи баню! – влетел с порога, без «здравствуйте».
Геннадий посмотрел на меня. Я стояла с ведром, мыла полы в доме, мой единственный субботний выходной.
– Лен, может, затопим? – тихо сказал он.
Я затопила.
Три часа ждала, пока печь разгорится. Валерий за это время успел съесть полкастрюли борща, который я варила на неделю. Потом они пошли париться.
Через два часа я заглянула в предбанник. На полу лужи, шайка перевёрнута. А в парной увидела, что средний полок треснул. Не сам по себе. На нём прыгали или сели втроём — сто двадцать, девяносто и восемьдесят кило. Триста килограммов на липовую доску. Полок держался на двух опорах. Одна лопнула.
Я вышла к ним. Они сидели за столом, пили пиво.
– Валер, полок сломан, – сказала я.
Он поднял голову, даже не повернулся нормально:
– Да он и был хлипкий. Надо было из дуба делать.
Я почувствовала, как ногти впились в ладони. Мы с Геннадием выбирали липу специально, ездили на пилораму за семьдесят километров. Липа не обжигает кожу в парной, это знает любой, кто хоть раз строил баню.
– Починишь? – спросила я.
– Лен, ну ты чего. Я ж гость.
Гость, который приехал без приглашения, съел мой борщ, сломал полок и не собирался ничего чинить.
Вечером я достала тетрадку: «22 марта. Дрова – 0,4 куба. Борщ – продукты на 1500. Полок – сломан. Ремонт – ориентировочно 3000 (доска + работа). Уборка – 1 час 10 минут».
Показала записи Геннадию.
– Лен, ну что ты считаешь, – сказал он. – Это же брат.
– Брат, который за два визита нанёс ущерба на хорошую сумму.
– Ну не преувеличивай.
– Я не преувеличиваю. Я записываю.
Он вздохнул и ушёл в другую комнату. Полок я чинила сама, три вечера после работы: купила доску, обтёсывала, шкурила, подгоняла по размеру.
А через неделю свекровь снова позвонила:
– Генночка, в субботу Валера с ребятами приедет, затопите баньку.
«С ребятами». Не с женой, а именно с ребятами.
Валерий привёз троих друзей. Я узнала об этом, когда вернулась из магазина и увидела у забора чужую машину — белый фургон с наклейкой автосервиса.
В бане было не продохнуть. Кто-то принёс пиво прямо в парную — на полке стояли две открытые бутылки. Пахло хмелем, потом чем-то кислым. Один из «ребят» — здоровый бритый мужик — курил на крыльце, стряхивая пепел на ступеньки.
Я вошла в предбанник. На крючке висели чужие полотенца, мокрые, капали на мои деревянные полы, которые Геннадий покрывал лаком в три слоя.
В парной кто-то ковырял стену. Я не сразу поняла, что произошло, а потом увидела — кусок обшивки отодран. Просто так. Видимо, зацепились, дёрнули, и вагонка отошла вместе с гвоздями.
Я вышла на двор. Четверо мужиков, ни одного знакомого лица, сидели за нашим столом под навесом. На столе — пустые банки, огрызки, одноразовые тарелки. Валерий стоял у мангала и жарил шашлыки. Мясо было не наше — и то спасибо.
– Валер, – сказала я. – Кто эти люди?
– Да ребята с работы. Нормальные пацаны.
– В моей бане. Без моего разрешения.
– Ну Лен, не начинай. Я ж Генке звонил.
Я повернулась к мужу. Он стоял у крыльца дома и смотрел в сторону.
– Гена.
Он молчал.
– Ты разрешил чужим людям в нашу баню?
– Ну это же Валеркины друзья, – сказал он, не поднимая глаз.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от ветра. От злости. Спокойной, ясной злости, которая копилась восемь месяцев.
Я вернулась к бане. Открыла дверь парной.
– Всё. Все вышли.
Бритый мужик с бутылкой посмотрел на меня снизу вверх, будто впервые заметил.
– Ты кто?
– Хозяйка. Баня закрыта.
Валерий подошёл сзади, с недовольным лицом.
– Лен, ну хватит. Чего ты устроила?
– Полок стоил три тысячи. Обшивку оторвали — ещё две. Дров за восемь месяцев вы сожгли четыре куба. Вода и электричество — по две с половиной тысячи каждый месяц сверх нашего обычного расхода. Считать дальше?
Он моргнул, не привык, что я оперирую цифрами так спокойно.
– Все вышли, – повторила я твёрдо. – Сейчас.
Они вышли. Не сразу, минут двадцать собирались, бурчали. Бритый назвал меня «бешеной». Валерий хлопнул дверцей фургона и уехал, даже не убрав со стола.
Я закрыла баню на замок и положила ключ в карман.
Геннадий стоял на крыльце и молчал.
Я прошла мимо него в дом, села за кухонный стол. Тишина. Только часы тихо тикали.
Руки не дрожали. Наоборот, было ощущение, что я наконец сделала то, что должна была сделать ещё в феврале. Спина выпрямилась сама. Я налила себе чай и открыла тетрадку.
Вечером Геннадий подсел рядом. Молчал, погладил меня по плечу. Ничего не сказал, но и не спорил. Спали спокойно. Но я знала, что Тамара Петровна молчать не будет.
Она позвонила через час после отъезда Валерия. Не мне — Геннадию. Но я слышала каждое слово. Голос был не крикливый, но холодный, медленный и выверенный:
– Генночка, что у вас там происходит? Валерик позвонил, весь расстроенный. Говорит, Лена его гостей выгнала при людях. Опозорила.
– Мам, ну они полок сломали, обшивку оторвали.
– И что? Починишь. Ты ж мужик. А она людей позорить — это нормально?
Я стояла в дверном проёме. Геннадий видел меня, но продолжал говорить с матерью, будто меня нет.
– Мам, Лена права, они правда напортачили.
– Лена права? Лена права?! Валерик — твой брат! Родной! А она его как собаку — вон! При чужих!
Через два дня Тамара Петровна приехала сама. Без предупреждения, как обычно. С ней была сестра Геннадия — тётя Рая из Орехова, шестьдесят пять лет, тихая женщина, но в тот день она тоже привезла полотенце и банный халат.
Они приехали на такси и стояли у калитки с сумками.
– Генночка, открывай баню. Мы с Раечкой специально.
Я вышла на крыльцо.
– Тамара Петровна, баня закрыта.
– Как закрыта? Для кого закрыта?
– Для всех, кто приезжает без договорённости.
Свекровь посмотрела на меня так, будто я сказала непристойность на похоронах.
– Лена. Я — мать твоего мужа. Рая — его родная тётка. Ты нам в баню не пускаешь?
– Я прошу договариваться заранее. И прошу бережно относиться к тому, что мы с Геннадием построили на свои деньги.
– На свои деньги! – голос Тамары Петровны повысился. – А кто вам участок дал? Кто вам этот дом оставил?
Дом нам никто не оставлял. Мы купили его за материнский капитал и ипотеку. Участок достался от отца Геннадия, но дом, забор, водопровод, канализация и баня — всё это мы строили сами. Каждая копейка — наша.
– Тамара Петровна, дом мы купили. Вы это знаете.
– А участок?! Участок отцовский! Значит, и баня — семейная!
Тётя Рая стояла молча, переминаясь с ноги на ногу. Ей было неловко, но полотенце из рук не выпускала.
Тамара Петровна развернулась к соседскому забору. Там стояла Нина Степановна — наша соседка, слушала не скрываясь.
– Нина, слышишь? Невестка свекровь в баню не пускает! Родню — за порог! Вот как сейчас люди живут!
У меня горели щёки. Не от стыда, а от ярости. Восемь месяцев. Тридцать два визита без спроса. Четыре куба дров. Сломанный полок, ободранная обшивка, лужи на полу, пивные банки в парной. И я — жадина. Я — плохая невестка.
Я зашла в дом. Руки тряслись, но не от страха, а от оформленного решения.
Села за компьютер, открыла документ и напечатала прейскурант.
«БАНЯ. ПРАВИЛА ПОСЕЩЕНИЯ.
Стоимость одного посещения (до 3 часов) – 1000 с человека.
Дрова, вода, электричество включены.
Полотенца и веники — свои.
Запись — за 3 дня.
Максимум — 4 человека.
Пиво и алкоголь в парной ЗАПРЕЩЕНЫ.
Ущерб оплачивается по факту».
Распечатала, вложила в файлик и повесила на дверь бани, прямо на гвоздь, где раньше висел веник.
Геннадий пришёл вечером, прочитал и молчал минуту.
– Лен, ну это уже перебор.
– Перебор — это тридцать две бесплатные помывки для людей, которые ломают наше имущество и не извиняются.
– Но с родных деньги?
– С родных, которые не считают нужным спросить разрешения — да.
Он покачал головой, но снимать листок не стал.
Тамара Петровна узнала через три дня. Позвонила мне. Впервые за два года набрала мой номер.
– Лена. Ты прейскурант повесила?
– Да.
– На баню? Для родни?
– Для всех, Тамара Петровна. Без исключений.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
– Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты семью рушишь.
– Я защищаю то, что мы построили.
– Торгашка, – сказала она и бросила трубку.
Я положила телефон на стол. Батарейки сели — зарядка была в другой комнате. Но я не пошла за ней. Сидела, смотрела на стену.
Было тихо. И внутри — тоже тихо. Не пусто, а именно тихо. Как после грозы, когда дождь кончился, а капли ещё падают с крыши.
Прошло два месяца. Тамара Петровна не приезжает, рассказывает родственникам, что мы «торгаши» и «с родных дерём деньги». Валерий не звонит и не приезжает. Геннадий ездит к матери один, раз в две недели. Возвращается молчаливый, но не упрекает.
А баня работает. Тётя Рая через неделю после скандала записалась. Приехала в четверг, как договаривались. Заплатила тысячу. Попарилась, попила чаю, вымыла за собой парную и уехала.
– Лен, не обижайся на Тамару, – сказала она у калитки. – Но баня у вас действительно хорошая. Не хуже, чем в санатории. И дешевле.
Я усмехнулась. Полок цел, обшивка на месте, пивных банок в парной нет.
Соседка Нина Степановна тоже записалась, с подругой. Заплатили две тысячи на двоих. Ушли довольные.
А свекровь до сих пор рассказывает всем, какая я жадная. Геннадий молчит. Валерий, говорят, построил себе летний душ из поддонов и обижается.
Я иногда сижу на крыльце бани вечером. Смотрю на листок в файлике, который качается на ветру. Думаю — может, надо было просто не пускать? Без прейскуранта, без цифр. Просто — нет, и всё.
Но я не запретила. Я пускаю. Любого. Только за деньги.
Жадина я? Или поступила правильно? А вы бы брали деньги с родни за баню, которую строили на свои?
