Мама с папой прожили вместе пятнадцать лет. Я — старшая, потом Люда, потом Танька. Мне было двенадцать, когда отец ушёл к другой женщине — Ирине, коллегe с работы, у которой была дочь от первого брака.
Он собрал чемодан в субботнее утро. Мама стояла в коридоре, опираясь на стену, а мы трое сидели на диване и слушали его: «Прости, Лена. Так будет лучше для всех».
Для всех. Для кого «всех»?
Мама сползла по стене на пол, руки дрожали, будто плети. Мне было двенадцать, и я не знала, как поднять её. Я подняла, отвела на кухню и налила чай. Танька тихо сжимала своего мягкого зайца, ей было восемь, и после этого дня она два года не плакала. Психолог в школе называл это эмоциональной блокадой.
Отец исправно платил алименты, но строго по суду — ни копейкой больше, пока Таньке не исполнилось восемнадцать. Последний перевод — и всё, как кредит, который закрыли и забыли. Ни звонков, ни открыток, ни подарков. Ни разу не приехал, ни на один выпускной, ни на вручение аттестатов.
Я звонила ему каждую неделю первые два года. Трубку брала Ирина: «Папа занят», «Папа перезвонит». Но он не перезванивал. Потом я перестала звонить.
Мама никогда не говорила о нём плохо. «У папы другая жизнь, доченьки», — просто констатировала факт, без злобы.
Со второй женой он прожил тридцать лет — ровно вдвое больше, чем с мамой. У них не было общих детей, но он воспитал и удочерил Ирину дочь Олесю, дал фамилию, оплатил институт, репетиторов, кружки, свадьбу, помог с квартирой. Потом стал для неё и её детей, внуков, настоящим дедушкой. Тратил на них деньги, время, заботу — всё, чего нам, родным дочерям, он так и не подарил. Для нас — только алименты и тишина.
На мою свадьбу он не пришёл, ничего не подарил. Когда мы сёстрами собирали деньги маме на лечение, он покупал Олесе машину. Когда мама умирала от рака, Танька полгода ухаживала за ней, я и Люда прилетали из разных городов. На похороны мамы он не приехал. Узнал и сказал: «Жаль. Лена была хорошая женщина». И не приехал.
В марте позвонила Люда:
— Вер, отец объявился…
Олеся отказалась ухаживать за старыми родителями. Ирина — лежачая, её забрала Олеся. Мать — забрала. А отца — нет. «У тебя три родные дочери, пусть они и ухаживают», — сказала Ирина.
Приёмная дочь, которую он вырастил и удочерил, которой помог купить квартиру, за которой он нянчил внуков — тридцать лет была дочерью, а теперь, когда она отказалась, — вдруг понадобилось слово «родная» для нас.
Он позвонил мне сам. Голос старый, чужой:
— Вера, это папа. Я уже совсем старый. Давление, диабет, больные ноги. Мне нужно, чтобы кто-то… Я готов приехать куда угодно, хоть к тебе.
— А Олеся? Ты её вырастил, удочерил, тридцать лет она была твоей дочерью.
— Олеся сказала — двоих не потянет. Мать забрала, а меня…
— А тебя — к нам, к тем, о ком тридцать лет не вспоминал.
— Вера, ты — моя дочь. Родная.
Родная! Вспомнил слово. Тридцать лет Олеся была дочерью без уточнений, а теперь, когда отказала, — понадобилось слово.
— Я была твоей дочерью тридцать лет назад. Когда звонила каждую неделю, а Ирина отвечала: «Папа занят». Когда мама работала на двух работах, чтобы прокормить нас. Когда ты покупал Олесе машину, а мы ездили на автобусе. Ты выбрал другую семью. А теперь, когда они отказались — вспомнил нас.
— Вера, пожалуйста…
— Нет.
Люда сказала: «Нет». Танька сказала: «Нет». Три дочери. Три отказа. Он ещё звонил — Люда трубку не брала, Танька заблокировала номер.
Тётя Нина, мамина подруга, позвонила:
— Верочка, он же отец. Старенький, больной.
— Он был отцом пятнадцать лет. Потом тридцать лет — чужим, тётя Нина. Звание отца — не пожизненная «страховка» на старость.
Мне его не жалко. Честно, без притворства.
Жалко маму — которая до последнего дня ни слова плохого о нём не сказала. Жалко Таньку — с её эмоциональной блокадой в восемь лет. Жалко Люду — без отца на выпускном. Жалко нас — маленьких на диване, пока он говорил о «лучше для всех».
А его — нет.
Думать нужно было раньше. Когда уходил, когда алименты платил как штраф, когда покупал Олесе квартиру и машину, а родные на автобусе ездили. Когда не пришёл на похороны мамы.
Старость приходит ко всем, кто дожил до неё. И к тем, кто строил мосты, и к тем, кто их сжигал. Первые по мостам возвращаются домой. Вторые стоят на другом берегу и кричат: «Пустите! Я же ваш!»
Не наш. Тридцать лет — не наш.
