— Борщ какой-то жидковатый…
Дима отодвинул тарелку в сторону. Борщ — тёмно-бордовый, наваристый, с чесночными пампушками, которые я пекла почти два часа, — слегка покачнулся, оставив жирное пятно на скатерти.
— Вот у мамы, — мечтательно сказал он, закатив глаза, — борщ — это песня. Ложка стоит сама! А тут… Ну, водичка какая-то. Вкусно, конечно, но не то. Не мамин.
Я сжала вилку так сильно, что костяшки побелели. Десять лет. Десять лет я слышу это вечное «не мамин».
Котлеты — сухие («у мамы сочнее»). Пюре — с комочками («мама протирает через сито»). Пирог — тяжёлое тесто («у мамы как пух»). Даже чай — «не так», потому что мама заваривает с веточками мяты, а не с листьями.
Свекровь, Тамара Павловна, жила за пятьсот километров, в другом городе. Мы ездили к ней раз в год на новогодние праздники, и там Дима превращался в пятилетнего мальчика: ел с аппетитом, просил добавки, смотрел на маму с обожанием, а на меня — с укором. «Учись, Лена. Вот это — еда. А то, что готовишь ты — так, баловство».
Я училась. Брала у неё рецепты, записывала каждое слово в блокнот: «Щепотка сахара в зажарку», «лук пассеровать до золотистого цвета». Делала всё грамм в грамм.
Но дома Дима пробовал и морщился:
— Нет. Не то. Рука не та. Энергетика, наверное. Мама с душой готовит.
Энергетика…
В тот вечер, после очередного «водичного» борща, я не выдержала.
— Дим, — спокойно сказала я, — а давай маму позовём?
— Куда?
— К нам. Пусть поживёт. У неё отпуск скоро, город посмотрит. А заодно… покормит тебя нормально, по-маминому.
Глаза Димы загорелись:
— Слушай… Идея! Я соскучился по её голубцам! И вареникам! Лен, ты гений! Звони ей прямо сейчас!
Я позвонила. Тамара Павловна согласилась мгновенно: «Конечно, деточки! Приеду! Соскучилась по Димуле, он там у тебя, небось, голодает».
Голодает… Ага, 95 килограммов живого веса.
Она приехала в пятницу с чемоданом и сумкой-холодильником, полным своих замороженных котлет. «Чтоб Димуля с дороги поел настоящей еды». Дима сиял, таскал чемодан, целовал маму в щёку:
— Мам, ну ты кормилица! Наконец-то поем!
Вечером Тамара Павловна встала к плите. Я ушла с кухни без борьбы. «Леночка, иди отдыхай, вы же работаете, устаёте».
Запахи разнеслись по квартире: жареный лук, шкворчание жира — так, что даже в спальне слышно. Ужин состоял из привезённых котлет, пюре с жиром и салата «Оливье» с майонеза больше, чем картошки.
Дима ел и восторгался:
— М-м-м! Мам, божественно! Вот это вкус! Лена, пробуй! Учись!
Я попробовала. Котлета была жирная, хлеба больше, чем мяса, лука — немерено, соли — перебор. Но Дима ел и нахваливал. Потому что это — мама. Вкус детства. Вкус безопасности.
Я молчала и улыбалась: «Очень вкусно, Тамара Павловна».
— На третий день Дима проснулся с отёками. Лицо было опухшее, словно подушка, а кольцо врезалось в палец.
— Наверное, воды много выпил на ночь, — пробормотал он, глядя в зеркало.
— Нет, Дим, — сказала я. — Это соль. Мама любит посолонее.
— Не выдумывай. Тут соль ни при чём. Просто душно было.
На завтрак Тамара Павловна испекла блины. На сале. Да, на самом настоящем сале. Каждый блин она смазывала куском сала, насаженным на вилку.
— Мам, а можно мне просто с творогом? — робко спросил Дима.
— Димуля, с творогом — это для девочек. Мужику нужна сила! Ешь с мясом! И сметанки побольше!
Он съел пять блинов. Икнул.
Вечером были голубцы. Капуста жестковатая, рис разварен, фарш жирный. Дима ел медленнее, энтузиазма в голосе поубавилось.
— Вкусно, сынок?
— Да, мам. Вкусно.
Но добавки не попросил.
День пятый.
Дима пришёл с работы, держась за левый бок.
— Что-то колет. Поджелудочная, наверное.
— Может, таблетку?
— Не, само пройдёт. Мама что готовит?
— Беляши.
Он побледнел.
— Беляши? Жареные?
— Ну конечно. Как в детстве. Ты же просил.
Запах жареного масла стоял в квартире стеной. Вытяжка не справлялась, Тамара Павловна жарила уже третью партию.
— О, Димуля! Садись! С пылу с жару! Сочные, жирненькие!
Дима посмотрел на гору беляшей, на блестящие от масла бока, на капающую с вилки жировую пленку.
— Мам… А может, супчик? Лёгкий? Куриного?
— Супчик — это вода! — отрезала Тамара Павловна. — Ешь беляш! Я тесто с утра ставила, старалась!
Он съел один, второй с трудом осилил.
— Спасибо, мам. Я наелся.
— Да что ты! Ты же ничего не съел! Худой какой стал, бледный! Лена тебя совсем заморила своими диетами! Ешь!
Она положила ему второй беляш прямо в тарелку, насильно. Дима посмотрел на меня глазами, полными мольбы. «Спаси».
Я пожала плечами: «Наслаждайся, милый. Это же мамино».
День седьмой.
Пятница. Дима пришёл поздно с работы, задержался. Заходит на кухню, Тамара Павловна колдует над огромной кастрюлей. Запах мяса и чеснока стоит по всей квартире.
— Холодец варю! — радостно объявила она. — На свиных ножках! Жирный, наваристый! Завтра застынет — ум отъешь!
Дима позеленел, открыл холодильник, достал оттуда мой обезжиренный кефир, который раньше называл «белой водой для неудачников». Выпил залпом.
— Лен, а у нас гречка есть?
— Гречка?
— Просто гречка. На воде. Без масла, без зажарки, без ничего.
Тамара Павловна застыла с половником в руках.
— Дима! Какая гречка? Я тут холодец…
— Мам! — вдруг громко рявкнул он. — Не хочу я холодец! И беляши не хочу! И котлеты твои жирные не хочу! У меня изжога неделю не проходит! В штаны не влезаю! Я хочу нормальной еды!
Тишина.
Тамара Павловна опустила половник, губы задрожали.
— Нормальной? То есть моя еда — ненормальная? Я для тебя стараюсь, ноги болят, а ты…
Она бросила половник в раковину, грохот, всхлип, убежала в комнату.
Дима сел на табуретку, обхватил голову руками.
— Господи… Как же я хочу просто варёного мяса. Лен, свари мне курицу, пожалуйста. Грудку. Сухую.
Я поставила кастрюлю с водой.
— Сварю, Дим.
На следующий день Тамара Павловна уехала, обиженная: «Не ценят. Зажрались». Мы проводили её на поезд. Дима нёс чемодан, облегчённо поставил в купе.
Вечером я приготовила ужин: котлеты из индейки на пару, пюре на молоке без лишнего масла, салат из свежих овощей.
Дима ел молча, медленно, смакуя каждый кусочек.
— Ну как? — спросила я. — Не мамин, конечно…
Он поднял глаза:
— Лен.
— Что?
— Это офигенно. Лучшие котлеты в моей жизни.
— Правда? А энергетика, душа?
— К чёрту энергетику. Главное, чтобы поджелудочная не отвалилась.
Он доел, вытер тарелку хлебом, чего раньше никогда не делал.
— Прости, Лен. Я дурак был. В детстве всё казалось вкуснее. А сейчас… Я вырос. Организм вырос. А мама… мама готовит как в Советском Союзе, когда жир был признаком достатка.
С тех пор он ни разу не сказал: «У мамы лучше». На праздники к ней едем, он заранее пьёт «Мезим» и шепчет мне в машине:
— Лен, купи мне кефира и яблок. Потихоньку. А то не выживу.
Я покупаю. Потому что я хорошая жена. И готовлю лучше. Теперь это официально признанный факт.
Иногда, чтобы мужчина оценил то, что имеет, нужно просто дать ему то, о чём он просит. В тройном объёме. И с жирком.
