Долгожданная внучка появилась на свет в самом конце декабря. Невестка Аня после кесарева лежала без сил, молока не было, и она то и дело плакала — от усталости, от боли, от ощущения полной беспомощности. Валентина приезжала к ним каждый день. Готовила, стирала, мыла посуду, брала малышку на руки и укачивала. Стоило ей взять свёрток, как девочка почти сразу затихала — словно чувствовала: эти руки умеют заботиться.
Николай в эти дни бродил по квартире сына немного растерянный. Он заглядывал в детскую, смотрел на крохотную кроватку, тихо произносил: «Какая маленькая…» — и уходил на кухню, наливать себе чай. С младенцами он никогда не умел обращаться — ни сейчас, ни тогда, когда рос их собственный сын Андрей.
— Хоть бы чем помог, — негромко сказала ему Валентина однажды, когда они вдвоём стояли у раковины.
— Я только мешаю, — ответил он. — Вы и так справляетесь.
В начале января, вечером, когда они ехали домой на троллейбусе, Николай, глядя в окно, вдруг заговорил:
— Валь, я бы съездил в Калязин. Всё откладывал, а теперь думаю — пора.
— В Калязин? — переспросила она. — У вас же там встреча…
— Да, пятьдесят лет выпуска. Мишка Орехов звонил — говорит, все будут, неудобно не приехать. Заодно к родным заеду — Надя давно зовёт. И на кладбище надо сходить, к родителям… Давно не был. Неловко даже.
— Ну так поезжай, — спокойно сказала Валентина. — Я тут нужна, с Аней.
— Ты не против?
— Коля, что за вопросы. Конечно, езжай.
— Я ненадолго. На неделю… может, дней на десять.
— Езжай, — повторила она.
И действительно, никаких тревожных мыслей у неё не было. Она просто отпустила его — как делала это все эти годы. Тридцать восемь лет вместе научили её: Николай человек надёжный, привычный, без сюрпризов.
Через неделю он позвонил.
— Валь, я тут немного задержусь. Мишка попросил помочь — у него забор завалился, надо чинить. Не могу же я отказаться.
— Ну помоги, раз нужно.
— Дня на три максимум.
— Хорошо, Коля.
Прошло ещё дней десять. Раздался новый звонок.
— Валь, я, наконец, до кладбища добрался. Там всё запущено… Смотреть больно. Нашёл мастера — он оградку сделает, покрасит, плитку положит. Но раньше чем через пару недель не возьмётся, заказов много.
Валентина на мгновение замолчала.
— Две недели — это немало.
— А что делать… Других тут нет почти. Я же не могу всё заказать и уехать, нужно проследить.
— Да, конечно, — тихо ответила она. — Родителям надо.
— Ты не обижаешься?
— За что? Дело нужное.
И правда — обиды не было. Она почти не задумывалась об этом. В эти дни Машенька начала улыбаться осознанно, не просто рефлекторно, и это занимало все её мысли.
Шла третья неделя. За ней начиналась четвёртая. Звонки становились всё короче.
«Всё нормально, ещё дела».
«Скоро приеду».
«На выходных не жди, задержусь».
«Всё хорошо, Валь, не переживай».
Голос оставался ровным, но в нём появилось что-то чужое. Валентина слушала и каждый раз ловила себя на ощущении: что-то изменилось. Не могла объяснить — просто интонация. Раньше он так не говорил — сухо, коротко, будто отчитываясь.
Однажды вечером она сидела у Ани, кормила Машеньку из бутылочки. Та сосредоточенно причмокивала, глядя куда-то вверх. И вдруг Валентина поймала себя на странной мысли: она не может вспомнить, о чём в последний раз разговаривала с Николаем. Пыталась восстановить разговор — и не могла.
— Валентина Петровна, вы не устаете так ездить каждый день? — спросила Аня из комнаты.
— Нет, — ответила Валентина. — Мне не трудно.
И это была правда. Здесь всё было понятно: что делать, зачем, ради кого.
В конце четвёртой недели Николай позвонил днём, не вечером, как обычно. Валентина стояла на кухне у Ани, размешивала смесь для Машеньки. Прижала трубку плечом.
— Валь… — начал он и замолчал.
— Да, Коля.
— Я хотел тебе сказать… — он сделал паузу. — На встрече была одна одноклассница. Тамара Сёмина. Ты её не знаешь. Мы в школе дружили. Она мне нравилась, да и я ей… но тогда не сложилось, я уехал.
— И что? — спокойно сказала Валентина, убавляя огонь под кастрюлей.
— Она уже три года как одна. Живёт там же, в родительском доме. Мы разговорились на встрече… и как-то задержались. До ночи сидели, говорили. Я остался у неё. Просто поговорить, Валь… понимаешь, просто поговорить — так, как давно ни с кем не получалось…
Валентина аккуратно положила ложку на край стола и медленно опустилась на табурет. За окном во дворе раздавался чей-то смех — громкий, беззаботный, чужой.
— Понимаю, — тихо произнесла она. — Дальше.
— Я остался у неё ещё раз… и ещё. И как-то незаметно прошёл месяц, — его голос стал почти неслышным. — Валь, я не знаю, как правильно это сказать. Наверное, таких слов просто нет.
— Скажи как есть.
— Я… скорее всего, не вернусь. Прости.
В соседней комнате Аня негромко напевала Машеньке, укачивая её. За окном всё так же звучал смех.
Снаружи ничего не изменилось.
Только внутри — что-то тяжело и медленно сдвинулось.
— В смысле — не вернёшься? — спокойно спросила Валентина. Без крика, без надрыва.
— Мне здесь хорошо, Валь. Понимаешь… по-настоящему хорошо. Как будто я снова живу. Как будто что-то вспомнил, что давно забыл. Я не могу это объяснить…
— Попробуй.
— Не могу. Нет слов.
Она замолчала. Смотрела на кастрюлю со смесью, на жёлтую стену, на магнитик на холодильнике.
— А дома тебе было плохо? — наконец спросила она.
Он не ответил. Долго молчал. И это молчание оказалось самым точным ответом.
— Понятно, — тихо сказала Валентина.
— Валя, ты должна знать — ты ни в чём не виновата. Ты…
— Коля, — мягко перебила она, — мне нужно кормить ребёнка. Я потом перезвоню.
Она нажала кнопку и отключила звонок. Поднялась, сняла ковшик с плиты.
Постояла немного, глядя в одну точку.
Потом взяла бутылочку и продолжила готовить смесь.
Вечером приехал Андрей. Аня позвонила ему сразу после разговора. Он ходил по комнате, сжимая челюсти, и Валентина видела, как на скулах у него перекатываются желваки.
— Я поеду к нему. Поговорю, — резко сказал он.
— Не поедешь, — спокойно ответила она.
— Мам, он же тебя бросил! Вы столько лет вместе…
— Андрей, — она посмотрела на него внимательно. — И что ты ему скажешь?
— Что он эгоист. И идиот.
— Он это и без тебя знает.
— Но так нельзя…
— Можно, — тихо сказала она. — Он взрослый человек.
Аня молча подошла и обняла свекровь. Валентина легко похлопала её по спине.
— Всё хорошо, Аня. Иди к Машеньке.
Дома Валентина закрыла дверь, прошла на кухню и поставила чайник. По привычке достала две кружки — и тут же одну убрала обратно. Некоторое время стояла, глядя на оставшуюся.
Ночь прошла почти без сна. Она лежала, глядя в потолок, слушала тиканье часов за стеной. Слёз не было — и это казалось странным.
Она взяла телефон, открыла фотографию — прошлое лето, дача у Светки с Борей. Николай стоит у яблони, щурится от солнца, немного смущённый. Самый обычный снимок. Таких сотни.
Она долго смотрела на него, пытаясь вызвать хоть какое-то чувство — боль, злость, обиду. Но внутри было пусто. Она отложила телефон и закрыла глаза.
Через две недели он снова позвонил — вечером.
— Валь, мне нужно забрать кое-что. Книги, документы… Я могу приехать завтра?
— Приезжай. Я буду дома.
— Ты… как?
— Нормально, Коля. Приезжай.
Она положила трубку и пошла на кухню ставить тесто для пирога. Не потому что хотела его угощать — просто нужно было занять руки.
Он пришёл ближе к полуночи. Она открыла дверь и несколько секунд просто смотрела на него. Показалось — похудел. Или это только ощущение. В руках у него был тот самый старый кожаный портфель, который она когда-то уговаривала выбросить. Он всегда отвечал: «Удобный».
— Проходи. Чай сейчас будет.
— Не надо беспокоиться.
— Коля, я уже поставила.
Он разулся, как всегда долго возился со шнурками. Потом прошёл в квартиру, огляделся — внимательно, словно запоминая. Или прощаясь.
Зашёл в кабинет, закрыл дверь. Долго там перебирал бумаги, открывал ящики. Потом вышел, сложил книги в портфель. Заглянул в спальню, что-то взял из шкафа.
Валентина тем временем нарезала пирог, налила чай, поставила на стол печенье — овсяное, его любимое.
Николай сел, обхватил кружку ладонями, словно грелся. Молчал.
— Пирог свежий, — сказала она. — С яблоками.
— Спасибо, — он кивнул и взял кусок.
Он ел молча. Она пила чай и смотрела в окно. Где-то каркнула ворона.
— Как Маша? — наконец спросил он.
— Хорошо. Уже улыбается осмысленно. На Андрея становится похожа — вот здесь, — Валентина коснулась бровей, — и глаза его.
— Хорошо… Это хорошо, — он опустил взгляд.
— Андрей хотел к тебе ехать.
Он поднял глаза.
— Я не пустила. Это наше дело.
— Спасибо.
— Не за что.
Они снова замолчали. В коридоре тихо тикали часы, за окном качалась ветка липы.
— Ты злишься? — спросил он тихо.
— Нет.
— Валя…
— Коля, правда. Я думала, что буду злиться. Но нет.
— Это хуже, чем злость.
— Возможно, — согласилась она.
Он доел, допил чай, долго смотрел в пустую кружку — будто искал там ответы.
— Я хочу, чтобы ты знала… ты ни в чём не виновата. Это всё я…
— Коля, — мягко остановила она, — не надо.
Он поднялся, взял портфель, пошёл в прихожую. Надевал ботинки, снова путаясь в шнурках.
Валентина стояла в дверях кухни и смотрела на него. Ждала, что он скажет что-то ещё — может быть, про развод.
Он выпрямился, обернулся.
— Ты хорошая, Валя, — тихо сказал он. — Всегда была. Лучше меня — точно.
— Знаю, — ответила она.
Он чуть улыбнулся — устало, уголком губ. Открыл дверь.
— Береги себя.
— И ты.
Дверь закрылась тихо, без звука.
Валентина вернулась на кухню, убрала его кружку в раковину, сполоснула. Собрала со стола, стряхнула крошки.
Ночью сон не приходил. Она лежала и думала не о разговоре, не о той женщине и даже не о прожитых вместе годах — об этом ещё будет время подумать.
Она думала о другом.
О том, что завтра она проснётся — и в квартире будет тишина. И послезавтра. И в воскресенье тоже. Никто не будет сопеть рядом, греметь чайником ранним утром, забывать очки у раковины.
Пустая квартира в семьдесят лет. Ужин на одну тарелку. Вечера, когда некому даже сказать: «Выключи свет в коридоре».
Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала страх перед этой новой жизнью. И вдруг поймала себя на мысли: если он вернётся — она его примет.
