Сын позвонил днём и сообщил, что вечером заедет не один, а с девушкой. Сказал это осторожно, будто заранее готовился к моей реакции, но в голосе всё равно чувствовалась какая-то важность. Я поинтересовалась, надолго ли они собираются, а он немного замялся и ответил, что просто хочет познакомить, ничего особенного. Хотя по тону было ясно: для него это как раз очень даже особенное.
Я сказала, что хорошо, пусть приезжают. Положила трубку и почему-то сразу направилась на кухню, хотя особых дел там не было.
В итоге решила испечь меренговый рулет. Пока в миске взбивались белки, я думала о той самой девушке. Какая она будет? Молодая, современная… Может, бойкая и резкая, а может, наоборот, тихая и скромная. О губах, если честно, тогда я вообще не размышляла.
Они пришли вечером. Сын вошёл первым и сразу сказал:
— Мам, познакомься, это Алина.
Я подняла глаза… и в этот момент у меня будто всё внутри остановилось. Потому что первое, что я заметила, были её губы. Огромные, блестящие, округлые — будто их накачали насосом. Я даже немного растерялась и поймала себя на том, что не понимаю, куда смотреть: взгляд всё время сам возвращался к ним.
Она протянула руку и сказала:
— Очень приятно.
Я машинально улыбнулась в ответ и вдруг подумала, что если бы моя покойная свекровь увидела такое достижение современной косметологии, она бы потом ещё месяц обсуждала это со всеми соседками по подъезду. Для нашего поколения подобные губы — это не мода, это настоящий культурный шок.
Мы сели за стол. Сын вдруг стал каким-то чрезмерно внимательным: пододвинул ей стул, спрашивал, удобно ли сидеть, не холодно ли. Она устроилась, положила рядом с тарелкой телефон — так, будто он тоже участвует в ужине, — и начала рассказывать о себе.
— Я вообще очень слежу за питанием. Сейчас без этого никак.
— Это правильно, — ответила я. — Здоровье важнее всего.
Она кивнула и добавила:
— Я даже хлеб почти не ем.
Я снова кивнула, хотя в голове мелькнула мысль, что если бы я всю жизнь обходилась без хлеба, то, наверное, давно стала бы очень злым человеком.
Когда я принесла на стол меренговый рулет, сын сразу оживился.
— Мам, ты его сама приготовила?
— А что, нужно было заказывать? — спросила я.
Алина посмотрела сначала на рулет, потом на меня, потом снова на рулет. На лице её появилась лёгкая гримаса, будто она заметила что-то сомнительное.
— Красиво, конечно. Но это же сплошной сахар и жир. Настоящее калорийное сборище.
Я молчала. Честно пыталась держать себя в руках. Сын неловко усмехнулся, стараясь разрядить обстановку:
— Ну, мамина выпечка всегда была вкусной.
— Не сомневаюсь, — спокойно ответила она. — Просто я такое не ем.
И в этот момент я почувствовала, как внутри у меня начинает потихоньку закипать. Дело было даже не в рулете. И не столько в самих словах. Скорее — в том тоне, каким они были произнесены. Я посмотрела на сына, потом перевела взгляд на неё и вдруг поймала себя на мысли: если сейчас снова промолчу, то потом, похоже, придётся молчать всегда.
Я поставила чашку на стол чуть громче, чем нужно, и сказала:
— Ну что ж, каждому своё. Видимо, мы люди попроще.
Она взглянула на меня своими большими глазами над этими заметными губами и улыбнулась так, словно вообще не уловила смысла сказанного. А я уже понимала: вечер только начинается, и дальше будет ещё интереснее.
После моей фразы про «людей попроще» за столом повисла тишина. Сын уткнулся взглядом в свою чашку с чаем. Алина сделала небольшой глоток воды и посмотрела на меня внимательнее — уже без прежней улыбки, будто решила наконец рассмотреть меня получше.
— Я никого не хотела обидеть, — сказала она. — Просто сейчас другое время. Мы больше думаем о здоровье.
— Я тоже думаю о здоровье, — спокойно ответила я. — Только в моё время его не измеряли количеством калорий.
Сын тут же вмешался:
— Мам, давай без этого, ладно?
Я посмотрела на него и вдруг очень ясно поняла: он сейчас изо всех сил пытается усидеть сразу на двух стульях и страшно боится упасть. И от этой мысли мне стало не столько обидно, сколько странно — горько и немного смешно одновременно.
Алина снова взглянула на рулет и заметила:
— Я вообще не понимаю, зачем готовить столько сладкого. Это же вредно.
И вот тут внутри у меня что-то окончательно щёлкнуло. Я отложила вилку и сказала то, чего сама от себя не ожидала:
— А я не понимаю, зачем делать губы такими, что ими трудно есть. Но ведь я же молчу.
Сын сразу поднял голову:
— Мам…
Алина вспыхнула, её губы от этого стали казаться ещё заметнее, и она резко ответила:
— Это вообще не ваше дело.
— Вот именно, — спокойно сказала я. — И мой рулет тоже не ваше.
Наступила пауза. Телефон на столе завибрировал, но никто даже не взглянул в его сторону. Сын выглядел так, словно ему срочно нужно куда-то выйти. А я сидела и думала, что, возможно, впервые за долгое время сказала именно то, что чувствую, а не то, что «полагается».
Алина первой поднялась из-за стола.
— Спасибо за ужин. Но мне пора.
— Конечно, — ответила я. — Я вас не держу.
Сын пошёл её провожать. В прихожей они тихо о чём-то спорили. До меня доносились только обрывки фраз: его раздражённое «ну подожди» и её резкое «ты вообще видел, как она со мной разговаривает». Затем хлопнула входная дверь, и в квартире стало так тихо, что я вдруг услышала тиканье старых настенных часов, которые давно собиралась выбросить, но всё никак не доходили руки.
Сын вернулся минут через десять. Сел обратно за стол, посмотрел на рулет и спросил:
— Зачем ты так, мам?
— А как нужно? — спросила я. — Делать вид, что мне всё нравится?
Он тяжело вздохнул и потер лицо руками.
— Ты просто не понимаешь… Сейчас всё по-другому.
— Я понимаю одно: если человек приходит в дом и первым делом называет еду «калорийным сборищем», то дело не в здоровье. Дело в отношении.
Он долго молчал, а потом тихо сказал:
— Она сказала, что больше к тебе не придёт.
— Ну и не надо, — ответила я. — Я же к ней тоже не собиралась.
Он вдруг усмехнулся — устало, без радости:
— Знаешь, я сам иногда устаю от всего этого. От подсчётов калорий, от вечного «нельзя».
Я подвинула к нему тарелку с рулетом.
— Тогда ешь. И чай пей, пока горячий.
Он взял вилку, отломил небольшой кусочек, попробовал и сказал:
— Вкусно.
Мы сидели молча, но это было уже другое молчание. Потом он встал, обнял меня и сказал:
— Какая же ты у меня характерная.
— А ты у меня послушный, — ответила я.
Сын ушёл поздно вечером. А я ещё долго сидела на кухне. Доедала рулет и думала о том, что мир, конечно, меняется, и вовсе не обязательно принимать в нём всё подряд. Иногда достаточно просто оставаться собой, даже если кому-то это кажется неправильным.
