Нас в семье было двое: я — старшая, а Витя младше меня на четыре года. Детство проходило без особых драм — ссоры сменялись примирениями, мы по очереди катались на одном велосипеде и ревниво делили родительское внимание. Мама трудилась на швейной фабрике, папа работал водителем. Жили скромно, но достойно: не впроголодь, но и без излишеств. По воскресеньям на столе неизменно появлялся куриный суп, летом выбирались на дачу, а школьную форму покупали одну на год — носи аккуратно и береги.
Витя с детства был маминым любимцем. Не потому что умнее или способнее — просто младший. И сын. Мама относилась к тем женщинам, для которых мальчик — это свет в окошке, а девочка — помощница по дому. Я не роптала, привыкла. Когда с малых лет слышишь: «ты старшая, ты справишься», — волей-неволей учишься справляться. Иных вариантов будто и не существовало.
Годы шли. Брат вырос, женился и перебрался в столицу. Устроился на хорошую работу, получал приличную зарплату. Его жена Инна — городская, ухоженная, с безупречным маникюром и твёрдой позицией по любому вопросу. В семье подрастали двое детей — сын и дочь.
Я же осталась в Ярославле. Замужем, двое детей, работа бухгалтером. И главное — рядом с мамой. Это «рядом» значило куда больше, чем просто жить в одном городе. Это означало быть тем, на ком лежит всё.
Когда папе не стало, маме было шестьдесят три. Инфаркт — быстро и без долгих мучений. После его ухода она словно начала угасать. Не в один день, а постепенно, будто в доме перестали поддерживать тепло. Сначала появились скачки давления, затем проблемы с суставами, потом диабет, зрение стало подводить. К шестидесяти восьми годам у неё собрался целый список диагнозов.
Так начались мои десять лет.
Каждое утро или вечер — звонок: как самочувствие, что болит, измеряла ли давление, приняла ли таблетки. По выходным я неизменно ехала к ней: закупала продукты, наводила порядок, готовила еду на несколько дней вперёд.
Лекарства приходилось покупать ежемесячно — перечень занимал половину страницы. Препараты от диабета, от давления, обезболивающие для суставов, глазные капли, мази. В аптеке меня уже знали в лицо. Фармацевт Оксана обычно спрашивала: «Вам как обычно?» «Как обычно» обходилось в семь-восемь тысяч рублей, а в периоды обострений доходило до двенадцати.
Запись к врачам тоже лежала на мне: я ловила талоны, возила маму на приёмы, сидела в очередях к эндокринологу, кардиологу, офтальмологу, ревматологу. Каждый визит — анализы, направления, ожидание. И каждый раз — мой выходной день, мои расходы на дорогу, мои переживания.
Если в квартире что-то ломалось, решала тоже я. Потёк кран — искала сантехника и платила. Стиральная машина окончательно вышла из строя — купила новую, оформила доставку. Зимой прорвало батарею — ночью обзванивала аварийные службы, ждала мастеров, рассчитывалась с ними.
Десять лет…
Витя тем временем жил в столице — всего четыре часа на поезде, не на другом конце света. Навещал маму дважды в год: в октябре на её день рождения и иногда на Новый год. «Инна хочет к своим», «дети приболели», «на работе завал» — причины находились разные.
Он появлялся эффектно: с тортом, с букетом, с широкой улыбкой. Обнимал маму, целовал в макушку: «Мамуль, как ты? Хорошо выглядишь!» И мама буквально сияла — сын приехал, её солнце. Два дня проходили быстро, и он уезжал обратно. А мама оставалась — с моими заготовками в холодильнике и лекарствами на тумбочке.
За все эти годы он не дал ни рубля. Ни одной упаковки таблеток, ни одного предложения оплатить что-то. Я не преувеличиваю — ни копейки.
Я пыталась говорить об этом не раз.
— Вить, маме лекарства нужны. Давай пополам.
— Люд, я бы рад, но сейчас сложно. Ипотека, дети, Инна не работает. Давай в следующем месяце.
— Вить, стиральная машина сломалась, надо новую.
— Может, починить? Зачем сразу покупать?
— Её не починить, ей двадцать лет.
— Сейчас не потяну. Может, позже скинемся?
Это «позже» так и не наступало. Я решала всё сама.
Мама ни разу не обратилась к Вите с просьбой. Для неё он оставался сыном, которому тяжело — семья, дети, обязательства. А я — старшая, рядом, значит, справлюсь.
Последний год стал особенно тяжёлым. Маме исполнилось семьдесят восемь. Диабет перешёл в тяжёлую форму, ноги отекали, ходить было трудно, зрение почти пропало. Давление скакало так, что каждый звонок пугал меня — вдруг скорая, вдруг больница, вдруг конец.
Я наняла сиделку на полдня — пятнадцать тысяч в месяц. Лекарства к тому времени тоже тянули примерно на пятнадцать. Появились и памперсы — последние три месяца.
Я снова позвонила брату:
— Вить, маме нужна сиделка. Пятнадцать тысяч. Давай хотя бы половину.
— Люд, у нас ипотека…
— Вить, твоя зарплата двести тысяч. Ипотека — шестьдесят. Остаётся сто сорок.
— Расходов много, Люда. Столица — дорогой город.
— А Ярославль — дешёвый? Я десять лет всё оплачиваю сама. Десять лет. Ни одной таблетки от тебя.
В ответ — пауза. И голос Инны на фоне: «Витя, ужин стынет.» Потом короткое:
— Люд, давай потом поговорим. Я сейчас не могу.
Мы так и не поговорили.
Мама ушла в марте. Тихо, во сне. Утром сиделка обнаружила её уже остывшей. Лицо было спокойным, руки сложены поверх одеяла, будто она сама подготовилась к уходу.
Я приехала через двадцать минут. Села рядом, взяла её холодную ладонь и вспомнила, как эти руки когда-то шили мне школьную форму, месили тесто для пирогов, гладили по голове, когда я болела. Тогда мне было шесть, а ей — тридцать два. Молодая, красивая, с длинной косой.
Я позвонила Вите:
— Витя, мама умерла.
Он помолчал, тяжело вздохнул.
— Когда?
— Сегодня ночью.
— Приеду. Завтра утром.
Он появился в чёрном костюме, с портфелем. Инна осталась в столице — дела не позволили приехать.
Поминки устроили в маминой квартире. Собралось тринадцать человек — родственники, соседки, бывшие коллеги с фабрики. На столе — кутья, блины, пироги. Я готовила с четырёх утра, муж Саша помогал, дочь Настя накрывала на стол.
Витя сидел во главе, серьёзный, скорбящий. Говорил правильные слова: «Мама была замечательным человеком. Мы всегда будем помнить.» Соседки утирали глаза и кивали: хороший сын, из столицы приехал, всегда с тортом.
Когда большинство разошлось, на кухне остались свои: я, Саша, Витя и тётя Валя — мамина сестра. Пили чай молча, каждый в своих мыслях.
И вдруг Витя спокойно произнёс, будто переходя к следующему вопросу повестки:
— Люд, а что с квартирой будем делать?
Я подняла на него глаза. Тётя Валя замерла с чашкой в руке. Саша напрягся — я видела, как сжались его кулаки.
— С какой квартирой?
— С маминой. Её же делить надо. Мы оба наследники.
Мамина квартира. На столе ещё стояла кутья, догорала свеча, фотография в чёрной рамке смотрела с комода. А он говорил о разделе.
— Витя, маму похоронили четыре часа назад.
— Я понимаю. Но вопрос всё равно придётся решать. Лучше сразу, чтобы потом не возникло недоразумений. Инна говорит, нужно сразу к нотариусу.
Инна говорит. Та самая Инна, которая ни разу не навестила свекровь и не спросила, как она себя чувствует. Та, что напоминала про остывающий ужин, когда я просила помощи на сиделку. Инна считает, что пора к нотариусу.
Тётя Валя резко поставила чашку на стол.
— Витя, твоя мать десять лет болела. Десять лет Люда за ней ухаживала — лекарства, врачи, сиделка, памперсы. Ты за всё это время ни одной таблетки не купил. Ни одной. А сейчас — квартира?
— Тёть Валь, это другой вопрос…
— Это тот же вопрос, Витя. Тот же самый.
Виктор вспыхнул, щёки налились краской, затем лицо стало бледным. Он перевёл взгляд на меня и, стараясь говорить ровно, произнёс:
— Люд, ну ты же понимаешь. По закону — пополам. Я не хочу ссориться. Давай цивилизованно.
Цивилизованно. Он выбирает цивилизованно. Десять лет — ни участия, ни помощи, ни рубля. А теперь — корректно и по правилам. Пятьдесят на пятьдесят. Половину квартиры, где я все эти годы мыла полы, меняла перегоревшие лампочки и вызывала сантехника. Половину — ему. За торт, который он привозил дважды в год.
Я ничего не ответила. Он ждал, постукивая пальцами по столешнице — уверенный, деловой, столичный.
Потом я молча поднялась, подошла к комоду и достала плотную синюю папку. Я знала, что этот разговор неизбежен — не сегодня, так через неделю. Инна бы не позволила забыть. Поэтому я подготовилась заранее.
Раскрыла папку и аккуратно положила её на стол.
— Вот, Витя. Здесь всё. Аптечные чеки — за десять лет. Квитанции за сиделку — за последний год. Расходы на ремонт — кран, стиральная машина, батарея. Продукты — каждую неделю. Всё подсчитано.
Он смотрел на папку настороженно.
— И сколько?
— Восемьсот сорок тысяч — только лекарства. Без продуктов, без ремонта, без сиделки. Если добавить всё остальное — миллион двести. За десять лет.
Он растерянно моргнул.
— Миллион двести??
— Миллион двести, Витя. Можешь проверить.
В кухне повисла тишина. Тётя Валя не сводила с него глаз. Саша смотрел в стол, чтобы не сказать лишнего.
— Квартира стоит около двух с половиной миллионов, — продолжила я. — Твоя половина — миллион двести пятьдесят. Почти столько же, сколько я потратила на маму за эти годы. Пока ты привозил торт.
— Люда, это нечестно…
— Нечестно — это не покупать матери лекарства десять лет. Нечестно — обсуждать наследство, когда кутья ещё стоит на столе. А то, что я говорю, — это арифметика. Простая. Как в школе. Столбиком.
Он молчал. Впервые за всё время — без заготовленных фраз, без «потом поговорим», без «сейчас не могу», без «Инна говорит».
— Витя, — сказала я спокойно. — Я не собираюсь судиться, не буду делить копейки и выяснять, кто кому должен. Мне не нужна мамина квартира — мне нужна была мама. Живая. И я десять лет делала всё, чтобы она жила. А ты — нет.
Я закрыла папку.
— Забирай свою половину. Оформляй документы, продавай. Мне всё равно. Только помни: ты получишь деньги за жильё, где ни разу не помыл пол. За маму, которой не купил ни одной таблетки. За любовь, которую не заслужил.
После этих слов я ушла на кухню и стала мыть посуду после поминок. Как и всегда — одна.
Виктор уехал на следующий день, не сказав лишнего. Без попыток что-то обсудить.
Через месяц пришло уведомление от нотариуса: он подал заявление на наследство. На свою половину. Я, как и обещала, возражать не стала.
Спустя полгода всё оформили, квартиру продали и разделили деньги.
Миллион двести — ему. За торт. За два визита в год. За «мамуль, хорошо выглядишь». За десятилетие отсутствия.
Мне — миллион триста. За годы лекарств, врачей, сиделок, за бессонные ночи и вызовы скорой помощи. За памперсы и за страх перед каждым утренним звонком.
Разница — сто тысяч. По цифрам — почти равенство. По сути — бездна.
Брат позвонил лишь однажды.
— Люд, ты на меня обижаешься?
— Нет, Витя. Не обижаюсь. Обида бывает, когда чего-то ждёшь и не получаешь. Я от тебя давно ничего не жду.
Он замолчал, потом произнёс:
— Ну, ладно. Если что — звони.
— Если что — не позвоню.
Что я поняла
Мне пятьдесят два. Я сижу на своей кухне, в собственной квартире, пью чай. На стене висит мамина фотография — не траурная, без чёрной рамки, а обычная, цветная. Молодая мама с длинной косой смеётся, а я, шестилетняя, держу её за руку.
Знаете, к чему я пришла? Не о Вите — с ним всё понятно. О себе.
Десять лет я несла всё на себе и молчала. Не потому что героиня, а потому что «старшая, справишься». Эта установка сидела во мне с детства. Мама когда-то запустила её — не со зла, по привычке. Витенька — солнце. Людочка — тянет.
И я тянула. Потому что любила маму. И потому что спрашивала себя: «А кто, если не я?» Никто. Всё верно. Потому что Витя — не будет. Никогда. Это нужно было принять в первый год, а не через десять лет.
Но злость моя не на него. Он такой, какой есть. И не изменится. Инна тут ни при чём — даже без неё всё было бы так же.
Я злюсь на себя — за то, что позволяла. За то, что просила, когда нужно было требовать. За то, что говорила «давай пополам», вместо того чтобы сказать: «Витя, это твоя мать. Плати каждый месяц. Без вариантов.»
Не сказала. Ни разу за десять лет. И маму я тоже немного виню — она так и не сказала сыну: «Витенька, помоги Люде.» Потому что Витенька — солнце. А солнце не просят — им любуются.
Теперь мамы нет. И брата, по сути, тоже нет — не физически, а как родного человека. Есть я, мамина фотография на стене и чеки в синей папке.
Папку я не выбросила. Не потому что она нужна — нет. А как напоминание себе. О том, что любовь — это не только слова и чувства. Это обязательства. Это семь тысяч в аптеке каждый месяц. Это сиделка, памперсы, скорая помощь в три часа ночи.
А торт два раза в год — это не любовь. Это просто визит. Вежливый, аккуратный, пустой.
Как тот чёрный костюм, в котором Витя приехал на поминки. Дорогой, идеально сидящий, столичный. Снаружи — безупречный. А внутри — пустота.
