Виктор ушёл в четверг.
Не после ссоры, не после тяжёлого разговора. Он просто молча собрал сумку — ту самую большую спортивную, с которой раньше ездил на рыбалку, — и в прихожей, не поднимая глаз, произнёс:
— Нин, я устал. Мне нужно побыть одному.
Нина стояла в дверях кухни с кухонным полотенцем в руках и наблюдала, как он надевает куртку. Тридцать лет рядом — она знала каждое его движение до мелочей: как он застёгивает пуговицы, как машинально шарит по карманам в поисках ключей, как щурится, когда собирается с мыслями.
— Витя…
— Нина, не надо. Просто дай мне уйти.
Дверь захлопнулась.
Она ещё долго не сходила с места, всё так же держа в руках полотенце.
Сначала она ждала две недели. Потом прошёл месяц. Писала ему короткие сообщения — без претензий, без упрёков: «Как ты?», «Нам нужно поговорить», «Витя, позвони». Ответы приходили редко и были сухими, односложными. Дочь Света твердила: мам, не унижайся. Сын Артём молчал — как всегда молчал, когда не находил слов.
На третий месяц раздался звонок с незнакомого номера.
— Вы Нина Сергеевна? Жена Виктора Громова?
— Да.
— Меня зовут Людмила, мы с мужем соседи по даче с вашим Виктором. Ну, то есть с его… — она запнулась. — Я просто хотела, чтобы вы знали. Считаю, что так правильно.
Нина присела на табурет у телефона и молча слушала.
Женщину звали Галина. С Виктором они были вместе четырнадцать лет. Жили в соседнем районе. У них двое детей — сыну тринадцать, дочери одиннадцать. Виктор давно стал там «своим»: помогал чинить, ходил на школьные собрания, по выходным жарил шашлык во дворе.
— Не знаю, зачем вам это говорю, — добавила Людмила. — Наверное, потому что сама хотела бы, чтобы кто-то сказал мне.
Нина поблагодарила её спокойно и вежливо. Положила трубку.
Подошла к окну и долго смотрела вниз, на улицу.
Четырнадцать лет. Дети тринадцати и одиннадцати лет. Пока она варила борщ и ждала его после работы, в другом районе города шла параллельная жизнь — с другим борщом, другим ожиданием.
Вечером она позвонила Свете.
Дочь нашла всё за полчаса. В социальных сетях у Галины был открытый профиль: фотографии, совместные поездки, снимки детей, которые писали в комментариях «папа» ещё три года назад, четыре, пять. Всё лежало на поверхности. Просто Нина никогда не искала.
— Мам, — тихо спросила Света. — Ты как?
— Пока не знаю, — ответила Нина.
Ночью она набрала Виктора.
Он ответил сразу — будто ожидал этого звонка.
— Я всё знаю, — сказала она.
Молчание.
— Ну вот, — произнёс он наконец. — Теперь знаешь.
— Четырнадцать лет.
— Да.
— Почему ты не ушёл тогда?
Пауза.
— Ты бы не отпустила. Дети были маленькие. Я не знал, как.
Нина хотела сказать многое — про тридцать прожитых лет, про вечную нехватку денег, про его «командировки», про телефон, который он никогда не оставлял без присмотра. Но не сказала ничего. Просто нажала отбой.
Долго лежала в темноте, глядя в потолок, и думала только об одном: как она могла не знать? Не потому что была наивной или глупой. А потому что не хотела знать. Знаки были — теперь она это понимала. Просто всегда находилось объяснение удобнее и спокойнее.
Через неделю от Виктора пришло сообщение: «Нам нужно встретиться. По квартире».
Они договорились увидеться в кафе — его выбор, нейтральная территория. Виктор пришёл вовремя, заказал кофе, выглядел собранным и спокойным. Нина смотрела на него и думала: вот человек, с которым я прожила тридцать лет. Я знаю, как он держит чашку. Как жуёт. Как отводит взгляд, когда говорит неприятное. Сейчас он смотрел в сторону.
— Нин, нужно решать вопрос с квартирой. По-хорошему.
— Слушаю.
— Ну, делить. По-честному, пополам. — Он сделал глоток кофе. — Ты же остаёшься одна, тебе одной нужно меньше. А мне ещё двоих детей поднимать. Им жильё необходимо.
Нина аккуратно поставила чашку на блюдце. Она смотрела на него секунд десять — спокойно, без выражения. Перед ней сидел человек, который четырнадцать лет тратил их общие деньги на другую семью. И теперь он рассуждает о том, что ей «хватит меньше».
— Витя, — произнесла она ровным голосом. — Найми адвоката.
Поднялась, застегнула пальто и вышла из кафе.
Адвокат — немолодая женщина с усталыми глазами и безупречно точными формулировками — объяснила всё без лишних вступлений:
— Квартира приобретена в браке. Делится пополам. Таков закон.
— А то, что он содержал другую семью на наши деньги?
— Доказать можно, но это долго, дорого и без гарантии результата. Решать вам.
Нина решала. Считала, прикидывала, взвешивала. На затяжную войну у неё не было ни сил, ни средств. В итоге она сказала: «Делим пополам».
Суд прошёл быстро, без сюрпризов. Нина думала взять кредит, чтобы выкупить долю Виктора и остаться в квартире. Но когда она сложила цифры — кредит, проценты, коммунальные платежи и жизнь на учительскую пенсию — стало ясно: математика не складывается.
Три месяца она искала варианты. Потом приняла решение.
Квартиру продали. Виктор получил свою часть. Нина — свою.
Комнату она подыскала сама, никого не прося о помощи.
Двенадцать квадратных метров в трёхкомнатной квартире на четвёртом этаже. Светлая комната с большим окном во двор, старым, но крепким паркетом. Соседи — пожилая пара за стеной и тихий студент в дальней комнате.
Света приехала помочь с переездом. Привезла голубые занавески в мелкий цветочек, собрала полку, разобрала коробки.
— Мам, ну как ты?
— Справлюсь, — ответила Нина.
Это не было бравадой. Просто констатация факта.
Когда дочь уехала, Нина осталась одна посреди своих двенадцати метров. В комнате было тихо. За окном жил обычный двор — детские голоса, лай собаки, вечерний шум.
Она достала из коробки чайник и поставила его на плитку. Пока вода закипала, вешала занавески — сама, стоя на стремянке, одолженной у соседей.
Виктор звонил изредка — по делу, коротко. Подписать документы, уточнить адрес для писем. Нина отвечала спокойно, без лишних интонаций. Злость ушла быстрее, чем она ожидала. На её месте осталось другое чувство — не обида, а тихое, усталое удивление самой собой.
Как можно было не замечать?
Ночами, когда не спалось, она размышляла об этом. Не о нём — о себе. О том, как человек способен не видеть очевидного, если не хочет видеть. Как легко найти объяснение любому тревожному знаку, если это объяснение приносит покой. Четырнадцать лет она выбирала спокойствие — и получала его.
Иногда Нина мысленно благодарила ту женщину, что позвонила и рассказала правду. Иногда думала: лучше бы не звонила. Потом прекращала размышлять и шла ставить чайник.
К зиме она привыкла к своей комнате. К шагам соседей за стеной, к скрипу пола у двери, к виду из окна — берёза, скамейка, фонарь.
Однажды в воскресенье Света пришла вместе с Артёмом — впервые просто так, без повода. Принесли торт, сидели втроём на её двенадцати метрах, пили чай. Было тесно, локти сталкивались, Артём смеялся, Света его одёргивала, а Нина смотрела на них и думала: вот оно.
Вот всё, что у неё есть. Эти двое — вот что осталось.
За окном покачивалась берёза. Сквозняк из форточки шевелил голубые занавески. Нина поднялась, закрыла форточку и разлила ещё чаю.
Вечером, когда дети уехали и в комнате вновь стало тихо, Нина лежала и смотрела в потолок.
В прежней жизни она никогда не размышляла о старости. Старость казалась чем-то далёким и абстрактным — как город, в который не собираешься ехать. Были Виктор, дети, работа, воскресные обеды. Старость подождёт.
Теперь она думала об этом часто. Спокойно, без истерики — просто принимала как факт, как погоду за окном, которую не изменить.
Заболеешь — и некому будет подать воды. Упадёшь ночью — никто не услышит. Окажешься в больнице и поймёшь, что никто не придёт — дети работают, у них свои заботы, всё правильно, она сама так их воспитала.
Нина повернулась на бок и закрыла глаза. Было ли ей страшно? Да. Если честно — очень.
Но страх и капитуляция — не одно и то же.
Она уснула под утро, когда за окном начало светать. Последняя мысль перед сном была простой: завтра нужно купить новую лампу на прикроватную тумбочку. Старая мигает и раздражает.
Мелочь. Но с этой мелочи её жизнь станет чуть лучше.
