Мне сорок два, Сергею сорок восемь. Мы встретились в марте на выставке, и за восемь месяцев он стал для меня тем самым мужчиной — тёплым, внимательным, который звонит не по обязанности, а просто потому, что хочет услышать мой голос. У меня есть дочь, ей двадцать. У Сергея — сын Максим, двадцать шесть лет, программист, приезжает к отцу почти каждые выходные. О нём Сергей всегда говорил с особой гордостью: «Макс — мой лучший друг. Мы после развода вдвоём через всё прошли». Тогда мне даже в голову не приходило, что в этой крепкой связке для меня может не оказаться места.
Ужин, к которому я готовилась как к важному испытанию
В ноябре Сергей предложил познакомиться втроём — субботний ужин у него дома. Я готовилась так, будто предстоял экзамен. Три дня выбирала платье, испекла шарлотку, купила хорошее вино. Понимала: Максим — тот самый человек, чьё мнение может решить, впишусь ли я в их мир.
Он приехал ровно в семь. Уверенно вошёл, снял куртку, коротко пожал мне руку — крепко, без улыбки, без лишних слов.
— Максим.
— Наталья. Очень приятно, Серёжа много о тебе рассказывал.
— Угу, — кивнул он и направился на кухню.
Разговор, который я пыталась поддерживать одна
Мы сели за стол. Сергей налил вина, начал делиться рабочей историей. Я поддерживала, смеялась, старалась включить Максима в разговор — искренне, без наигранности, потому что мне действительно хотелось узнать его лучше.
— Серёжа говорил, что ты работаешь в IT. Тебе нравится?
— Нормально.
— А чем конкретно занимаешься?
— Бэкенд.
— Наверное, сложное направление, постоянно нужно учиться?
— Приходится.
За пятнадцать минут — несколько коротких ответов. Он ел молча, смотрел в тарелку, время от времени проверял телефон. Сергей пытался оживить разговор, но безуспешно. Каждый мой вопрос словно проваливался в пустоту.
В какой-то момент я заметила, что начинаю стараться сильнее — шире улыбаться, активнее спрашивать, заполнять паузы. И чем больше усилий я прикладывала, тем отчётливее ощущала дистанцию. Максим будто уже всё решил и просто ждал, когда вечер закончится.
Голоса с кухни, которые не предназначались для меня
После ужина Сергей стал убирать посуду, Максим пошёл за ним. Я осталась в гостиной — поправляла скатерть, аккуратно складывала салфетки, лишь бы занять руки и не выдать своего волнения. Дверь на кухню осталась приоткрытой, и их разговор был слышен отчётливо.
— Пап, можно честно?
— Давай.
— Она тебе не подходит. Совсем.
Я застыла с салфеткой в пальцах.
— Макс, ты знаешь её всего два часа.
— Этого достаточно. Пап, ты сам посмотри — она явилась с шарлоткой, будто на смотрины. Всё выверено: платье, улыбка, аккуратные вопросики. Ей сорок два, она разведёнка и ищет мужчину, который закроет её финансовые прорехи. Я таких вижу постоянно — женщины определённого возраста цепляются за нормального мужика и держатся мёртвой хваткой.
У меня потемнело в глазах. «Разведёнка», «финансовые прорехи», «цепляются» — каждое слово входило иглой. Не потому, что это было правдой, а потому что двадцатишестилетний парень, знавший меня сто двадцать минут, уже приклеил ярлык, который невозможно отодрать.
— Максим, хватит, — голос Сергея стал строже, но я слышала не столько слова, сколько паузы между ними. Он не произнёс: «Это женщина, которую я люблю». Не сказал: «Ты оскорбляешь дорогого мне человека». Он ограничился «хватит» — так одёргивают ребёнка, который ведёт себя за столом неподобающе. Спокойно, без внутренней силы.
— Пап, я о тебе думаю. Мама тебя уже обчистила. Не позволь этой повторить. Просто включи голову, а не… ну, ты понимаешь.
Пальто я надела молча
Я аккуратно положила салфетку, прошла в прихожую, накинула пальто, взяла сумку. Сергей услышал движение и вышел следом.
— Наташ, ты куда?
— У тебя в квартире отличная слышимость, Серёж.
Он побледнел.
— Наташа, он не это имел в виду, он просто…
— Он имел в виду именно это. Каждое слово. И ты это знаешь, потому что сказал ему «хватит», а не «замолчи и извинись».
— Я поговорю с ним, обещаю.
— О чём ты будешь говорить? О том, что твоя женщина не охотится за деньгами? Что мне сорок два, я работаю, сама обеспечиваю себя и дочь и за шесть лет после развода ни у кого ничего не просила? Ты будешь это доказывать? А он будет кивать — и продолжать думать по-своему.
За его спиной, в глубине коридора, стоял Максим. Молча, со стаканом воды в руке, с выражением человека, который оценивает результат проделанной работы.
— Максим, — сказала я через плечо Сергея. — Я не стану перед тобой оправдываться. Ты решил, кто я, за два часа, не узнав обо мне ничего. Но запомни: если однажды женщина, которую ты полюбишь, придёт знакомиться к твоему отцу с домашним пирогом и надеждой в глазах, а он скажет о ней то, что ты сказал обо мне, — ты поймёшь, что это такое.
Он ничего не ответил. Отвёл взгляд и сделал глоток воды.
Я вышла, села в машину и несколько минут просто держалась за руль. Слёз не было — внутри звенела пустота, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
Почему я не вернулась
Сергей звонил четыре дня подряд. Писал: «Он сожалеет, давай попробуем снова». Я не отвечала, потому что понимала — Максим не раскаивается, он лишь согласился больше не произносить это вслух. А есть одна жестокая правда в отношениях после сорока: взрослые дети партнёра — это не препятствие, которое можно обойти. Это стена. Либо она открывает дверь, либо нет. И если не открыла сразу, можно годами стоять под ней, стучать, объяснять, заслуживать — и всё равно оставаться снаружи.
Я не хочу ничего заслуживать. Мне сорок два. Я уже заслужила — жизнью, работой, одиночеством, тем, что одна вырастила дочь. Если этого недостаточно для двадцатишестилетнего мужчины с зарплатой в айти и готовыми выводами о женщинах «определённого возраста», — это не моя задача. Это его выбор.
Хочу спросить — и мне важно услышать обе стороны.
Женщины: если ребёнок вашего партнёра говорит о вас «она вцепилась» — вы станете доказывать обратное или просто уйдёте?
Мужчины: если взрослый сын унижает вашу женщину — способны ли вы сказать ему «замолчи и извинись», или ограничитесь мягким «хватит»?
Героиня ушла после первого же вечера — это проявление слабости или единственно возможное решение?
