Он объявился в октябре — не сообщением, а звонком. Именно голосом, в котором чувствовалась заранее отрепетированная интонация.
— Вероника, не клади трубку. Дай три минуты.
Я согласилась — не из сострадания, скорее из любопытства. Восемь лет полной тишины, и вдруг — эхо прошлого в телефоне.
— Мы тогда натворили глупостей. Разбежались из-за пустяка. Сейчас оба одни, время идёт. Может, попробуем снова?
Мне сорок девять, ему пятьдесят три. Расстались когда-то спокойно, без судов и скандалов. Дочь уже взрослая, делить было нечего. Он переехал в однокомнатную, я осталась в нашей квартире и за эти годы устроила всё так, как удобно именно мне.
Через неделю встретились у меня. Он похудел, поседел, но взгляд остался тем же — чуть мальчишеским.
— Ника, я восемь лет живу один. Я изменился.
— Ты это говорил после каждой нашей ссоры.
— Тогда я был дураком. Сейчас — дурак, который сделал выводы.
Я рассмеялась и поймала себя на мысли: а вдруг и правда стал другим?
— Хорошо, — сказала я. — Давай попробуем. Но есть условие: в моём доме действуют мои правила. Ты не хозяин, не руководитель и не проверяющий. Ты гость, который может стать партнёром. Если заслужит.
— Согласен, командир, — улыбнулся он и в субботу привёз чемодан.
Первые пять дней он был образцовым. Готовил по утрам завтрак, мыл за собой посуду, проходился пылесосом. Я возвращалась с работы — на столе ужин, в квартире порядок. Подруга Лена даже пошутила: «Может, всем мужчинам полезно пожить восемь лет в одиночестве?»
Но на шестой день всё рухнуло.
День шестой: «Я тут кое-что переставил»
Вернувшись домой, я застыла на пороге гостиной — пространство выглядело чужим. Диван оказался у противоположной стены, кресло перекочевало к окну, мой рабочий стол был задвинут в угол, а на его месте красовался телевизор, развёрнутый так, чтобы удобно смотреть с дивана.
— Боря, это что сейчас было? — спросила я, не проходя дальше.
— Я немного улучшил, Ника. Так удобнее: свет не отсвечивает на экран, и смотреть комфортнее.
— Это мой рабочий стол. Я за ним каждый вечер работаю.
— В углу тоже можно работать. Зато теперь планировка нормальная, как у людей.
В тот же вечер я молча вернула всё на прежние места. Он наблюдал, как я двигаю мебель, но даже не попытался помочь — сидел с таким выражением лица, будто я совершаю варварство. Ни руки не подал, ни с места не сдвинулся. Просто смотрел.
Утром обнаружилось продолжение «улучшений»: мои полки с косметикой исчезли, а на их месте расположились его электробритва и баллон с пеной.
— Борис, мои вещи где?
— В пакете под раковиной. Ника, у тебя столько банок — зачем столько женщине? Я освободил пространство, чтобы было аккуратнее.
День восьмой: «Кто тебе звонил?»
Следующий сигнал прозвучал ещё отчётливее. Я разговаривала по телефону с коллегой Сашей, смеялась над его шуткой. Закончив разговор, увидела Бориса в дверях кухни — руки скрещены, взгляд тяжёлый.
— Кто это был?
— Коллега. А что?
— Смешно вам было. Я даже из комнаты слышал, как ты хохотала.
— Это рабочий разговор.
— Рабочий? В восемь вечера? С таким весельем?
Я узнала этот прищур и поджатые губы — восемь лет назад он точно так же смотрел, когда я задерживалась на работе.
— Борис, я не собираюсь отчитываться за свои звонки, — сказала я спокойно. — Ни теперь, ни когда-либо.
— Да я и не требую отчёта. Просто спросил, — бросил он и ушёл.
Но на следующий день, когда пришло сообщение от Лены, он «невзначай» заглянул в экран. А вечером поинтересовался:
— Ты Ленке всё про нас рассказываешь?
День десятый: фраза, после которой всё стало ясно
В воскресенье я собиралась на традиционную встречу с подругами — раз в месяц мы ходим в кафе, пьём вино и обсуждаем жизнь. Этой привычке уже восемь лет, и она для меня необходима, как воздух.
Борис сидел на кухне и молча наблюдал, как я одеваюсь.
— Ты надолго? — спросил он тоном, где забота была лишь оболочкой для контроля.
— Часа на три-четыре.
— А мне чем заниматься?
— Тем же, чем занимался восемь лет. Ты же справлялся.
— Справлялся, потому что выбора не было. А теперь ты рядом, и я хочу, чтобы ты была дома. Со мной.
Я замерла в коридоре. Эту формулировку я уже слышала. «Хочу, чтобы ты была дома» — в его исполнении это не про близость, это про поводок. В прошлый раз из таких слов постепенно исчезли подруги, курсы, мои интересы. Я перестала ощущать, что живу своей жизнью.
— Борис, я ухожу к подругам. Вернусь вечером.
— А если мне это не нравится?
— Тогда это значит, что ты не изменился. Ни на грамм.
Я вернулась около девяти. Он встретил меня обиженным молчанием, отвечал коротко и сквозь зубы. Утром я сварила кофе на одного и села за свой рабочий стол — тот самый, который стоит там, где решила я.
— Борис, собирай вещи.
— Что?
— За одиннадцать дней ты повторил всё то, из-за чего я тебя выгнала восемь лет назад. Переставил мою мебель, убрал мои вещи, устраивал допросы из-за звонков и обиделся на мою встречу с подругами. Ты пришёл не ко мне — ты пришёл вернуть контроль над моей жизнью.
Он молча собрал чемодан. Уже на пороге обернулся:
— Я думал, мы снова станем семьёй.
— Семья — это когда уважают границы друг друга. А ты за восемь лет так и не научился этому.
Мне всё чаще кажется, что после сорока пяти многие попадают в опасную иллюзию: будто годы разлуки автоматически меняют человека. Но время не перевоспитывает — оно лишь закрепляет привычки. Тот, кто контролировал в сорок пять, в пятьдесят три будет держаться за контроль ещё сильнее, потому что к старым моделям добавляется страх одиночества. И этот страх он приносит в твой дом вместе с чемоданом.
Хочу спросить — и мне действительно важно услышать ответы.
Женщины, вы возвращали бывших? Они правда стали другими или просто старались первые несколько дней?
Мужчины, если честно: вы возвращаетесь к женщине из-за чувств или потому что скучаете по привычному комфорту, который она однажды создала?
Если человек за восемь лет не изменился — это потому, что не смог, или потому что ему это было не нужно?
