Зина никогда не просила у меня денег, не делала прозрачных намёков на подарки и не изучала меню в ресторане с прищуром человека, считающего чужие расходы. Она относилась к тем женщинам, которые приходят в гости с домашним пирогом вместо дорогого вина и спокойно говорят: «Не трать на меня, лучше посидим дома, мне так уютнее». За девять месяцев рядом с ней я ни разу — действительно ни разу — не почувствовал фальши. А потом один случайно подслушанный телефонный разговор перечеркнул всё, что я считал искренним.
Мне пятьдесят один, Зинаиде сорок шесть. Познакомились мы в районной библиотеке: я пришёл сдать книгу, а она стояла у полки с романами. В тот день внезапно пошёл дождь, у неё не оказалось зонта, я предложил проводить её до остановки. По дороге выяснилось, что живём буквально в соседних домах.
Зина работает воспитателем в детском саду, уже шесть лет как разведена, живёт с матерью в однокомнатной квартире. Дочь Кристина, двадцать семь лет, замужем, есть ребёнок, снимают жильё. Я инженер, после развода обитаю один в своей трёхкомнатной квартире, которую приватизировал ещё в советские времена. Эта квартира — моя опора, моя гарантия стабильности.
По выходным Зина приезжала ко мне: я готовил ужин, она приносила что-нибудь испечённое собственными руками. Мы гуляли, выбирались в музеи, подолгу сидели за чаем и разговаривали обо всём. Она ни разу не интересовалась моими доходами. Лишь однажды задала вопрос, который тогда показался мне совершенно обычным:
— Рома, а квартира у тебя приватизированная? — спросила она как бы невзначай, рассматривая книги на полке.
— Да, давно уже. А что?
— Да просто спросила. Сейчас столько историй с жильём, страшно за людей.
Я не увидел в этом ничего странного. В нашем возрасте вопросы о жилье — это не алчность, а обычная житейская осторожность.
К седьмому месяцу наших встреч Зина почти обосновалась у меня по выходным: в прихожей стояли её тапочки, в ванной висел халат, на кухонной полке появилась её любимая чашка. Впервые за долгие годы квартира перестала казаться пустой и безжизненной.
Тот вечер, когда иллюзии рассыпались, был обычной субботой. Зина приехала с утра, мы позавтракали, она осталась на кухне, а я отправился в магазин за продуктами. Уже у подъезда понял, что забыл телефон, и вернулся — прошло не больше пяти минут. Я открыл дверь тихо, чтобы не пугать её.
И тогда услышал голос Зины с кухни — она говорила по громкой связи. С дочерью.
— Кристин, я тебе говорю — всё идёт по плану. Он ко мне привык, доверяет, ему хорошо со мной. Ещё месяц-два, и можно заводить разговор.
— Мам, а если откажет? — голос дочери звучал молодо и нетерпеливо.
— Не откажет. Он одинокий, мягкий, квартира огромная. Три комнаты на одного — сам говорит, что ему много. Я сначала предложу вас прописать — временно, мол, чтобы ребёнку садик рядом дали. А потом ты с Виталиком переедете «на пару месяцев», пока ремонт, а там уже и останетесь. Он не выгонит — не тот характер.
— А если поймёт?
— Что он поймёт? Я с ним почти год, он меня любит. А любящий мужчина не считает метры.
Я стоял в прихожей с пакетом молока в одной руке и батоном в другой. Ноги словно приросли к полу. Внутри не было ни холода, ни злости — только пустота, как в квартире, из которой вынесли всё до последнего стула.
Разговор, который я повёл совсем не так, как она рассчитывала
Я не хлопнул дверью и не ушёл. Поставил пакеты на тумбу, разулся и спокойно прошёл на кухню. Зина сидела за столом с телефоном. Увидев меня, она заметно побледнела. Не знаю, поняла ли она по моему лицу, что я всё слышал, но телефон исчез из её руки мгновенно.
— Ой, ты быстро, — сказала она, и голос слегка дрогнул.
— Забыл телефон. А ты, вижу, свой не забыла.
Она приоткрыла рот, но слов не нашлось. Я сел напротив и произнёс:
— Зина, я слышал всё. От «идёт по плану» до «любящий мужчина не считает метры».
Повисла тишина. Я ожидал оправданий, слёз, попыток объясниться. Вместо этого последовала атака.
— И что? — она вздёрнула подбородок. — У моей дочери проблемы с жильём. Я хотела, чтобы ты помог. Это преступление — поддержать собственного ребёнка?
— Помочь — нет. Продумать захват чужой квартиры под прикрытием девяти месяцев нежности — да.
— Какой захват? Я всего лишь хотела временно прописать Кристину! Чтобы внуку дали садик по месту!
— А «переедут на пару месяцев, а потом останутся» — это тоже ради садика?
Она замолчала. И в этой паузе я увидел то, что не замечал раньше: не мягкость, а выжидательную стратегию. Терпение человека, который долго не делает резких движений, потому что добыча стоит усилий.
— Рома, ты всё не так понял, — сказала она уже мягче.
— Я понял лучше, чем за все девять месяцев. Пироги, библиотека, «мне не нужны рестораны, посидим дома» — это был план. Ты приходила не ко мне, Зина. Ты приходила к трёхкомнатной квартире. Я просто прилагался к ней.
— Это неправда! Мне с тобой хорошо!
— Хорошо — и при этом ты обсуждаешь за моей спиной, как «завести разговор» и что «он не выгонит, не тот характер»? Тебе было удобно рядом с моим адресом, а не со мной.
Она расплакалась. Искренне или по привычке — я уже не мог отличить. И именно это стало самым болезненным: потеря способности различать правду и игру.
«Он одинокий, мягкий» — слова, которые ещё долго звучали в голове
В тот же день она уехала. Забрала тапочки, халат, чашку — всё, что казалось символами близости, а оказалось реквизитом. Даже пирог с яблоками, который привезла утром, увезла с собой.
Через три дня пришло сообщение: «Рома, я погорячилась, давай поговорим, всё не так, как ты думаешь». Спустя неделю — другое, уже злое: «Ты останешься один со своими метрами и своим эгоизмом». От раскаяния до обвинений — один шаг.
Но больнее всего был не сам план и даже не обман. Больнее оказалась формулировка: «одинокий, мягкий, не тот характер». Так она меня видела. Не мужчину, не спутника, не человека, с которым можно прожить старость. А удобного, мягкого одиночку с лишними квадратными метрами.
Что я понял за эти девять месяцев
Когда долго живёшь один, начинаешь принимать за любовь всё, что на неё похоже. Домашний пирог, тихие вечера, фразы вроде «мне ничего не нужно, просто будь рядом» — это как лекарство от одиночества. И редко кто читает состав. А состав иногда оказывается токсичным.
Зина не выглядела злодейкой. Она была матерью, пытавшейся решить проблему дочери и увидевшей решение в моей прихожей — между моими ключами и моими тапочками. Но даже если мотив материнский, это не делает легче. Девять месяцев тепла, оказавшиеся инструментом, ранят глубже, чем прямой расчёт — к прямому расчёту хотя бы можно подготовиться.
Я по-прежнему живу один. Та же трёхкомнатная квартира, утренний кофе, тишина. Только теперь, когда кто-то между делом спрашивает, приватизировано ли жильё, я слышу в этом не праздный интерес, а проверку почвы.
Хочу спросить вас — без лёгких, поверхностных ответов.
Мужчины, как вы различаете женщину, которая приходит к вам, и ту, которая приходит к вашим квадратным метрам?
Женщины, если у вашей дочери трудности с жильём — допустимо ли использовать отношения как способ их решить, или это уже грань?
«Одинокий, мягкий, не тот характер» — это характеристика конкретного человека или отражение того, как выглядят одинокие мужчины в глазах тех, кто ищет не любовь, а площадь?
