Официант аккуратно поставил перед нами пластиковый контейнер, куда уже упаковали почти нетронутый кусок шоколадного торта. Лариса с видимым удовлетворением придвинула коробочку к себе. Мы сидели в приличном кафе в центре города, вокруг тихо играла музыка, а у меня внутри медленно поднималось глухое раздражение.
Мы вместе почти год. Мне пятьдесят восемь, ей пятьдесят четыре — оба взрослые, с багажом прожитых браков, разводов, выросших детей и, разумеется, внуков. У меня двое — мальчик и девочка. У неё один обожаемый внук, Савушка, шестилетний «свет в окошке», которого я видел всего пару раз мимоходом, но о котором знаю, кажется, больше, чем о собственных анализах.
Лариса убрала контейнер в сумку и улыбнулась мне той самой мягкой улыбкой, из-за которой я когда-то потерял голову.
– Савушка так любит всё шоколадное, – сказала она. – А я уже наелась, совсем не хочется. Не пропадать же добру, правда?
Я молча кивнул, подозвал официанта и оплатил счёт, куда, разумеется, вошли и торт, и мой кофе, и её салат. Деньги были не проблемой — я не обеднею. Но дело было не в сумме, а в системе, которая незаметно выстроилась за последние полгода. Я упрямо делал вид, что ничего особенного не происходит, списывая всё на «бабушкину любовь». При любой возможности — и, как правило, за мой счёт — Лариса уносила домой всё, что можно было прихватить, чтобы порадовать своего ненаглядного внука.
Первый тревожный звоночек прозвенел три месяца назад, когда мы отправились в кино на громкую премьеру. Я купил билеты, мы подошли к барной стойке, и Лариса попросила самое большое ведро карамельного попкорна и колу.
Я тогда ещё удивился: обычно она следит за фигурой, сладким не злоупотребляет. Решил, что хочет позволить себе маленькое удовольствие под фильм. Мы заняли места, свет погас. Я потянулся к ведру, взял горсть, начал жевать. Лариса держала ведро на коленях, прикрыв его крышкой, которую специально попросила на кассе, и сама не съела ни зёрнышка.
– Ты почему не ешь? – шепнул я. – Вкусный же.
– Ой, я не хочу, – тихо ответила она. – Я это Савушке отвезу. Он сегодня у меня ночует, обожает попкорн из кинотеатра, а родители редко покупают.
Я едва не поперхнулся колой. Получалось, что я купил это ведро не для нас, а для её внука — причём без всякого обсуждения. Она просто решила, что так будет. Весь сеанс я чувствовал себя неловко: есть неудобно, ведро будто под охраной. После фильма я подвёз её домой, она вышла из машины с этим попкорном, сияя, а я ощущал себя курьером, который ещё и оплатил заказ из собственного кармана.
И ведь дело было не в том, что у неё нет денег. Лариса зарабатывает прилично, хорошо одета, у неё есть машина. Нужды тут не было.
Настоящий удар я получил в прошлую субботу. Лариса пригласила меня к себе на обед, пообещала фирменные пирожки, о которых я столько слышал. Я приехал не с пустыми руками: купил бутылку хорошего вина, фрукты, нарезку красной рыбы — хотелось сделать стол богаче. В квартире стоял такой аромат выпечки, что голова кружилась.
На кухне на столе возвышалась большая миска под полотенцем. Под ним — целая гора румяных пирожков, блестящих от масла. Мы сели, Лариса разлила чай и выложила на тарелку штук пять.
– Ешь, Андрюша, пока горячие, – ласково сказала она.
Пирожки оказались восхитительными. Я съел три с мясом и два с капустой, наелся досыта, настроение поднялось. Мы болтали, открыли вино, я расслабился и подумал: вот она, уют, домашнее тепло.
– Лар, пирожки — просто чудо, – сказал я, откинувшись на спинку стула. – У меня вечером мои сорванцы приезжают, дочка привезёт внуков на выходные. Дай мне с собой немного, пусть попробуют. Они вечно магазинное едят, дочка готовить не любит.
И вот тут случилось то, к чему я совершенно не был готов.
Лариса изменилась буквально на глазах. Ещё секунду назад она улыбалась, выглядела мягкой и приветливой, а потом будто щёлкнул выключатель: улыбка исчезла, взгляд стал холодным и колючим, она вся собралась, напряглась.
– Ой, Андрей… – протянула она уже другим тоном — вроде бы извиняющимся, но при этом жёстким. – Я бы с радостью, но много дать не могу. Ко мне вечером Савушка приедет, я ведь в основном для него пекла.
Она поднялась, подошла к той самой огромной миске, где, клянусь, лежало не меньше тридцати пирожков. Пошуршала чем-то внутри, достала прозрачный пакетик и положила туда… три штуки. Два с капустой и один с мясом.
– Вот, – сказала она, протягивая мне этот жалкий кулёк. – Угостишь. А то Саве на ужин ничего не останется.
Я смотрел на эти три пирожка в пакете и чувствовал, как от обиды начинает гореть лицо. В миске — целая гора. Я только что привёз ей вино, фрукты, рыбу. Никогда ничего для неё не жалел. И она всерьёз экономит на моих внуках лишние несколько пирожков?
– Лар, там же полно, – попытался я сгладить ситуацию, хотя внутри уже закипало. – Твой Сава столько не осилит. Моим хоть по паре штук дай, их же двое.
Она поджала губы, прикрыла миску полотенцем — словно обороняясь — и твёрдо сказала:
– Андрей, я продукты рассчитывала. Я Саве обещала пирожки. Не обижайся, но я не могу раздавать всё, что приготовила. Ты поел? Тебе понравилось? Вот и хорошо. А это для внука.
Она назвала это «раздавать». Словно я посторонний, который пришёл просить милостыню, а не человек, с которым она строит отношения и который полчаса назад пополнил её стол деликатесами.
Почему в её внутренней иерархии я оказался ниже шестилетнего ребёнка
Через полчаса я уехал, сославшись на дела. Эти три пирожка лежали на пассажирском сиденье, и запах, который недавно казался домашним и уютным, теперь вызывал неприятное чувство — будто от него веяло не теплом, а фальшью. Я пытался разобраться, что происходит у неё в голове, и выводы получались неутешительными.
Мне всегда казалось, что в здоровых отношениях на первом месте — двое взрослых. Мы — друг для друга главные. Дети и внуки — важны, безусловно, но после нас. А у Ларисы всё выстроено иначе. Центр её вселенной — шестилетний Савушка. Он — главный. Он — безусловный приоритет. А я тогда кто? Удобный спонсор? Человек, который оплачивает кафе, кино и попкорн «на вынос»?
Когда я плачу за торт для её внука — это естественно, это «мы же семья», хотя какая семья после года встреч? А когда я прошу несколько пирожков для своих внуков — это уже «я не могу раздавать». Получается односторонняя схема. Её внук — привилегированный наследник, которого кормят лучшим, а мои — будто случайные дети, которым и трёх пирожков на двоих достаточно. И она даже не заметила, насколько унизительно выглядело — вручить взрослому мужчине крошечный пакетик, демонстративно прикрыв полотенцем целую миску.
Дома внуки уже были у меня. Дочь, уставшая после работы, разбирала пакеты.
– О, пап, пирожками пахнет!
Я достал тот самый пакет и почувствовал стыд.
– Это тётя Лариса передала, – сказал я, стараясь не встречаться взглядом с дочкой. – Попробуйте.
Пирожки исчезли за минуту. Конечно, вкусные.
– А ещё есть? – спросила внучка, облизывая пальцы.
– Нет, зайка, больше нет, – ответил я и вышел на балкон покурить.
Стоял в холоде, смотрел на вечерние огни и думал: зачем мне всё это? Зачем мне женщина, которая считает мои деньги общими, когда речь идёт о её внуке, но свои пирожки — неприкосновенным запасом? Ведь вопрос не в еде. Еду я могу купить любую. Могу хоть сейчас заказать доставку из ресторана. Дело в отношении.
Она даже не поняла, что задела меня. Вечером позвонила, весело щебетала: «Савушка приехал, так наелся, довольный, мультики смотрит». Я слушал и молчал. Хотелось сказать: «А мои спросили, есть ли ещё, и мне пришлось отвечать, что нет». Но я не сказал.
А вы сталкивались с таким двойным стандартом? Когда всё лучшее — в свою сторону, а от вас ждут только вложений? Как думаете, стоит ли поднимать этот разговор? Или это действительно обычная женская бережливость, а я просто начинаю ворчать на ровном месте?
