Стою в прихожей, вся спина мокрая, а этот дурацкий пуховик никак не расстёгивается. В руках огромная коробка, угол впивается в бок. Внутри — тираннозавр Рекс. Я специально поехала за ним в детский магазин на другом конце города. Два часа выбирала. Были там и роботы, и машинки, но этот рычит и пар выпускает, если воду залить. Три с половиной тысячи — 3499, если точно. Чек я аккуратно убрала в карман: вдруг брак, мало ли что.
Для меня это серьёзные деньги. Я не жалуюсь — пенсия есть, иногда подрабатываю консьержкой, но просто так разбрасываться тремя с половиной тысячами не могу. Пришлось ужаться в расходах, чтобы купить Тёмке подарок. Пять лет — всё-таки маленький юбилей. Хотелось, чтобы запомнилось.
Ира открыла дверь без улыбки. У неё всегда такое выражение лица — оценивающее. Смотрит будто не на меня, а сквозь, словно проверяет на соответствие.
– Здрасьте, Надежда Петровна. Разувайтесь, там коврик.
И тут же снова в телефон уткнулась. Пока я стягивала сапоги, чуть не потеряла равновесие — лифт у них не работает, пришлось на третий этаж пешком подниматься. Вроде невысоко, а с коробкой тяжело, дыхание сбилось.
Тёма вылетел из комнаты:
– Бабушка!
Вот ради этого я и ехала.
Обнял меня за ноги, тёплый такой, макушкой уткнулся в живот. Я протянула ему коробку.
– Держи. Это тебе самый страшный зверь.
Глаза у него стали огромные. Он принялся рвать упаковку, картон почти зубами грыз. Я засмеялась, стала помогать. Достали динозавра — зелёный, пластиковый, хвост отдельно в пакетике. Я заранее привезла батарейки, вставили. Он как зарычит! Тёма завизжал от восторга.
И тут подошла Ира. Руки на груди скрестила, маникюр длинный, бордовый, как когти. Сначала посмотрела на динозавра, потом на коробку и достала смартфон.
Я подумала: фотографировать будет — может, Паше отправить или в соцсети выложить. А она открыла какое-то приложение, навела камеру на штрих-код. Раздался короткий сигнал, она уставилась в экран.
– Это что, динозавр этой фирмы?
– Наверное, – ответила я. – Я название не запоминала. Он ходит, Ирочка, посмотри.
Она почти ткнула телефон мне в лицо.
– Надежда Петровна, вы вообще цену в интернете смотрели?
– Я в магазине покупала. Там три пятьсот стоил.
– Ло..ухнулись вы, Надежда Петровна, – произнесла она ровным, будничным тоном. – На маркетплейсе ему полторы тысячи потолок. И рейтинг — две звезды. Пишут, что пластик токсичный, а механизм ломается через пару дней. Дешёвка. Лучше бы деньгами подарили.
– Как дешевка? – у меня даже голос сорвался. – Я же выбирала… Он же пар пускает…
– Пар, – фыркает она. – Это копеечный механизм. Мы Тёме на нормальный конструктор копим. Набор стоит десять тысяч. Вот добавили бы свои три, было бы дело. А этим только квартиру захламлять. У нас минимализм, вы же видите.
Я огляделась по сторонам. Белые стены, серый диван, такой же пол – ни единой лишней детали, ни фотографий, ни безделушек. Чисто до стерильности, так что дышать неловко, будто сейчас занесу с улицы микроб и включится сигнализация. В этой правильной, вылизанной тишине мне стало не по себе. А Тёма тем временем уже гонял динозавра по полу, рычал за него, смеялся. Ему безразличны рейтинги, состав пластика и ценник. Ему всего пять. Но Ира смотрела на игрушку так, словно та испортила ей идеально выстроенную картинку гостиной.
Мы прошли на кухню пить чай. Я шла будто по вате – обида стояла комом в горле. И дело было не в переплате. Да, не умею я в этих приложениях разбираться, купила в обычном магазине, по старинке. Но слово «дешевка» прозвучало не про игрушку – про меня. Про мою любовь, про попытку порадовать внука. Для неё всё, что не в ценовом сегменте «выше среднего», – неликвид.
Она налила зелёный чай без сахара. Я такой не люблю, мне бы крепкого чёрного с лимоном и конфеткой, но молчу. Смотрю на неё. Красивая, ухоженная, аккуратная – даже домашний костюм сидит как из рекламы. И вроде не со зла говорит, а из какого-то своего убеждения. Я знаю, как она росла: мать одна, общежитие на окраине, вечная нехватка. Наверное, она до сих пор боится туда вернуться. Ей кажется, стоит впустить в дом хоть что-то недорогое – и вся её новая жизнь рассыплется. Она дорогими вещами выстроила стену между собой и прошлым. Для неё любовь измеряется суммой в чеке: чем больше нулей, тем значимее жест. А если вещь простая – значит, и отношение простое.
– Ир, – говорю тихо. – Ну ребенку же нравится.
– Вы не понимаете, – она даже не оборачивается, смотрит в окно. – Вкус нужно формировать с детства. Если он сейчас будет играть китайским ширпотребом, он потом и жить будет как обыватель. Мы хотим для него лучшего.
– А чем тебе обыватели не угодили? – спрашиваю. – Мы все обыватели. И Паша твой тоже.
– Паша работает над собой, – отрезает она. – И мы растем. А вы нас тянете назад этими своими… подарками. Деньги – это универсальный ресурс. А это – пылесборник. Я же говорила Паше: пусть мама конверт принесет. Нет, он постеснялся. Вот и результат. Выкинутые три с половиной тысячи.
«Ресурс» – вот слово, которое меня задело больше всего. Не бабушка, не близкий человек, а поставщик инвестиций. Качественный ресурс – деньги. Некачественный – игрушка.
В этот момент приходит Паша. Уставший, осунувшийся, с тенью под глазами. Он крутится как белка в колесе – ипотека, кружки, планы на будущее. Чмокает меня в щеку, садится за стол. Ира ставит перед ним тарелку: гречка и варёная курица. Он смотрит на неё без аппетита. Я вспоминаю, как в детстве он обожал жареную картошку с луком, как смеялся за столом. Теперь он молча жует полезную сухость.
– Паш, – сразу начинает Ира. – Мама опять хлам принесла.
Он откладывает вилку, смотрит виновато.
– Мам, ну мы же просили…
– Паша, – говорю, чувствуя, как дрожит голос. – Тёме нравится.
– Дело не в Тёме! – Ира повышает голос, но интеллигентно, будто читает лекцию. – Зачем покупать такое, если можно добавить и взять качественную вещь? Я проверила состав пластика – там фенолы. Ты хочешь, чтобы у сына аллергия началась?
Здоровье ребёнка – её главный аргумент. После этого Паша окончательно сдается.
– Мам, правда, лучше деньгами, – бубнит он. – Мы бы отложили.
Я смотрю на него и понимаю: он всё понимает. Но выбирает мир в семье. Меня обидеть легче – я прощу. А с ней ему жить. Мне горько не столько за себя, сколько за него. В собственном доме он будто гость без права слова.
– Ладно, – говорю, поднимаясь. – Поняла. Фенолы.
– Вы не обижайтесь, – бросает Ира уже спиной. – Мы просто практичные люди. Время такое.
– Да, время такое, – отвечаю я. – Считайте.
В коридоре Тёма выскакивает ко мне с динозавром.
– Ба, ты уходишь? Спасибо за Рекса! Он крутой!
Я присела, обняла его. В этом стерильном доме он один живой и настоящий.
Паша вышел проводить. Мнется, оправдывается, говорит, что всё нормально, что они «живут как люди». Я смотрю на него и думаю: живут, да только тепла в этих словах нет.
Вышла на улицу. Снег падает, фонари светят. Зима красивая, но холодная – как их квартира. И, наверное, как их правила.
Говорят, молодёжь стала прагматичной. Может, это и хорошо. Только иногда эта прагматичность превращается в страх. Ира боится бедности так сильно, что измеряет всё ценниками. Она верит, что счастье можно купить комплектом – за десять тысяч, не меньше. А я верю, что счастье – это когда ребёнок смеётся, сидя на полу с дешёвым динозавром.
Теперь, собираясь к ним, я буду заранее переживать: не тот цвет, не тот бренд, не тот формат. Принесу деньги – скажут, мало. Принесу вещь – скажут, не та.
В автобусе я смотрю в окно, а слёзы текут сами. Не знаю, как правильно поступить. Перестать приходить? Не смогу – Тёму люблю. Подстраиваться? Наверное, придётся. Ради него.
Только вот динозавра жалко. Он хоть и недорогой, но живой. Настоящий. В отличие от этой дорогой, идеально выверенной жизни, где любовь измеряется чеком, а бабушка – всего лишь поставщик ресурсов.
