Алине исполнялось десять — первая круглая дата, настоящий маленький юбилей. Оля готовилась к нему заранее: несколько недель подбирала украшения, заказывала торт с персонажами из любимого мультфильма дочери, созванивалась с её подружками, уточняла время, обсуждала детали. Я со своей стороны купил велосипед на двух колёсах — Алина давно о нём мечтала и всё время возвращалась к этой просьбе. Моя мама, бабушка Надя, приехала с самого утра: помогала на кухне, суетилась, резала салаты, и заодно успела вручить подарок до прихода гостей — огромного плюшевого кролика почти в рост самой Алины. Дочка потом три дня с ним не расставалась. В придачу мама подарила недешёвый косметический набор, о котором Алина тоже заранее просила.
Тёщу, Валентину Николаевну, ожидали к двум часам дня.
Появилась она лишь к половине третьего. Вошла в прихожую, звонко расцеловала Олю в обе щёки, затем слегка потрепала Алину по голове — именно так, как треплют малознакомого ребёнка из вежливости. Окинула взглядом комнату, заметила на диване внушительную гору подарков, и на её лице на мгновение мелькнула тень неловкости. Но всего на секунду. Потом она расправила плечи и бодро произнесла:
— Подарок я не привезла. Но это не главное — главное, что я пришла, внимание дороже всего.
Алина стояла рядом тихо, не говоря ни слова. Я смотрел на неё и понимал: она всё осознала сама, без подсказок. Ей всего десять, а она уже умеет прятать разочарование так, будто делает это не впервые.
— Ну проходи, — негромко сказала Оля, отступая в сторону.
За праздничным столом Валентина Николаевна говорила без умолку. Сначала — о соседке, которая якобы неправильно припарковала машину. Потом — о том, как выросли цены в магазинах. Затем — о скачках давления, мучающих её уже неделю. Алина сидела напротив, аккуратно ела торт и лишь изредка кивала, когда к ней обращались напрямую. Вежливо, спокойно, но с той отстранённостью, которая появляется у детей, если они давно перестали ожидать от человека чего-то особенного.
Оля старалась втянуть мать в разговор о внучке: спрашивала Алину про школу, про кружки, про подружек, будто специально оставляя паузы, чтобы Валентина Николаевна могла подключиться. Та ограничивалась коротким «молодец», кивала и снова возвращалась к обсуждению своей соседки.
Гости разошлись около восьми вечера. Алина ушла в комнату вместе со своим новым кроликом. Валентина Николаевна начала собираться домой. Пока Оля помогала ей надеть пальто в прихожей, я услышал из детской голос дочери — она разговаривала по телефону с подругой:
— Да, бабушка Надя приезжала, она огромного кролика привезла и ту самую косметику мне додарила… Нет, вторая тоже была… Ну так, посидела просто и даже нчиего не подарила мне.
Я молча закрыл дверь на кухню и простоял там минут десять, глядя в окно.
Подобные слова Алина произносила не впервые. За десять лет Валентина Николаевна виделась с внучкой от силы два десятка раз — при том что живёт всего в двух часах езды. Оставалась с Алиной несколько раз по нашей просьбе, но каждый раз это сопровождалось долгими звонками, переносами, обсуждениями. Моя мама, наоборот, забирала Алину почти каждые выходные — не потому что мы настаивали, а потому что сама хотела. И каждый раз дочь уезжала к ней с радостью, а возвращалась со слезами.
Когда Алине было около восьми, она однажды спросила Олю напрямую:
— Мам, а бабушка Валя меня любит?
Оля тогда замялась.
— Конечно, любит, просто у неё свои дела, — ответила она, и по интонации было понятно, что сама не слишком верит в сказанное.
— Просто она никогда не спрашивает, как у меня дела, — спокойно заметила Алина. — Баба Надя всегда спрашивает. И помнит всё, что я рассказывала в прошлый раз.
В тот вечер, проводив мать, Оля пришла на кухню и долго сидела молча. Я не стал давить, не стал обвинять — она ни в чём не виновата. Просто поставил перед ней чашку чая и сел рядом.
После того юбилея, когда дом опустел, а Алина уснула, мы с Олей снова вернулись к этому разговору. Не в первый раз, но тогда я решил сказать всё прямо:
— Оль, она пришла на десятилетие внучки без подарка и прикрылась фразой про внимание. При том что внимания за десять лет почти не было. Я больше не хочу приглашать её в наш дом.
— Она всё-таки моя мама, — тихо ответила Оля. В её голосе звучала усталость, знакомая нам обоим.
— Я понимаю. Но Алина всё видит. Она уже делит бабушек на тех, кто её любит, и тех, кто «просто посидел с ней». Я не хочу, чтобы она и дальше гадала, почему одна помнит её рассказы, а другая приезжает раз в полгода и говорит о своём давлении.
— И что ты предлагаешь? — спросила Оля, хотя по её тону было ясно: она догадывается.
— Пусть Алина общается с ней по собственному желанию. Ты можешь видеться с матерью — я не против. Но в наш дом я её больше не приглашаю.
Оля долго молчала. За окном проехала машина, кот спрыгнул с подоконника, тихо загудел холодильник. В кухне повисла тяжёлая тишина.
— Ты злишься из-за подарка? — наконец спросила она.
— Нет. Подарок — мелочь. Меня злит не он, а десять лет равнодушия, которое маскируют красивыми словами о главном и второстепенном.
С того дня Валентина Николаевна к нам больше не приезжала. Оля встречается с ней отдельно, иногда берёт с собой Алину, но дочь ездит без особого желания, и я её не тороплю. Несколько раз тёща звонила мне лично, обвиняя в том, что я всё усложняю и обижаю её. Я отвечал спокойно и кратко, не переходя на скандал.
На прошлой неделе Алина попросила разрешения провести следующие каникулы у бабушки Нади.
Фраза «подарок не главное, главное — внимание» красиво звучит сама по себе. Но когда её произносит человек, который за десять лет видел внучку лишь пару десятков раз и почти не интересовался её жизнью, эти слова перестают быть объяснением и становятся оправданием.
Дети не абстрактно «чувствуют» холод — они замечают конкретные детали. Кто помнит, о чём ты рассказывала неделю назад. Кто первым спрашивает, как дела. Кто приезжает без напоминаний. Алина сравнивала двух бабушек не потому, что её кто-то настраивал, а потому что контраст был слишком явным.
Моё решение выглядит жёстким, но оно последовательное. Я не запрещал Оле общаться с матерью и не ставил ультиматумов. Я просто обозначил границы нашего дома после десяти лет наблюдений, а не из-за одного забытого подарка.
Оля оказалась в том, что психологи называют конфликтом лояльности: между матерью, которую привычно хочется защищать, и дочерью, которая уже сделала собственные выводы. Фраза «она все-таки мать» — это не аргумент, а способ отсрочить выбор. Это по-человечески понятно. Но именно такая позиция со временем оказывается самой дорогой — и для Оли, и для Алины.
